Форум для всех, кто хочет научиться писать и реализовать себя в творчестве

Кнопки он/офф аватар

Последние темы


    Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле. ЧТО ТАКОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО

    Поделиться
    avatar
    Мерлин
    Admin (Профессор Мерлин)
    Admin (Профессор Мерлин)

    НАГРАДЫ :

    Мужчина Сообщения : 914
    Дата регистрации : 2010-03-09
    Возраст : 23
    Откуда : Россия

    Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле. ЧТО ТАКОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО

    Сообщение  Мерлин в Ср Фев 16, 2011 5:12 pm

    Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле.

    ЧТО ТАКОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО

    Глава 1

    Конечно, телепатия. Забавно, если подумать: годы и годы люди ломали головы, гадая, есть она или нет. Любое искусство в некоторой степени строится на телепатии, но я считаю, что самая чистая ее фракция выделяется из писательства.
    Меня зовут Стивен Кинг. Я пишу первый вариант этого текста у себя на столе (который под скатом крыши) снежным утром декабря 1997 года. У меня на уме многое. Кое-что тревожит, кое-что радует, но в данный момент поверх всего этого лежит вот этот текст. Я - не здесь, я в другом месте, в подвале, где много света и ясных образов это место я строил для себя много лет. Отсюда видно далеко. Я знаю, это странно и несколько противоречиво - как это так: подвал - и видно далеко, но у меня вот так. Если вы построите себе такой наблюдательный пункт, вы, может быть, поместите его на верхушку дерева или на крышу Центра всемирной торговли.
    Книга эта предназначена для печати в конце лета или в начале осени двухтысячного года. Если так и будет, то сейчас вы спустились ко мне по реке времени, но вы, быть может, где-то на своем наблюдательном пункте, на том, куда приходят вам телепатические сообщения. Вы не обязательно там должны быть; книги - это невероятно портативное волшебство. Обычно я одну слушаю в машине, а другую уношу куда только отправляюсь. Никогда не знаешь, где тебе понадобится запасной люк: в тюрьме на колесах, в которую превращаются городские улицы, в те пятнадцать минут ожидания в приемной нужного чиновника, а хуже всего - в приемной врача, который опаздывает, и приходится ждать полчаса, чтобы поговорить о чем-то важном. В такие минуты книга спасает.
    Так что допустим, что вы сидите в своем любимом месте, где отходите от всех неприятностей, как и я сижу там, где лучше всего могу передавать. Нам придется обмениваться мыслями не только через пространство, но и через время, но тут нет проблемы - если мы можем до сих пор читать Диккенса, Шекспира и Геродота, то как-нибудь перекроем пропасть между девяносто седьмым и двухтысячным. И вот она - настоящая телепатия в действии.
    Посмотрите - вот стол, накрытый красной материей. На нем клетка размером с аквариум. В клетке кролик с розовым носом и розовыми веками. В передних лапах у него огрызок морковки, который он с довольным видом жует. На спине у него синими чернилами четко написана цифра 8.
    Как, одно и то же мы видим? Для верности надо бы сравнить наши записи, но я думаю, что да. Конечно, есть неизбежные вариации: кто-то увидит скатерть багровую, кто-то алую, будут и другие оттенки. Кто-то увидит бахрому, кто-то - ровные края.
    Точно так же и понятие клетки оставляет простор для индивидуальной интерпретации. Во-первых, она описана в терминах приблизительного сравнения, а оно имеет смысл, только если вы и я видим мир и измеряем предметы одинаковым взглядом. Прибегая к приблизительному сравнению, легко впасть в небрежность, но мелочное внимание к деталям отбирает у писательства легкость и приятность. Разве я хочу сказать: “На столе стоит клетка три фута шесть дюймов в длину, два фута в ширину и четырнадцать дюймов в высоту?” Это не проза, это техпаспорт. Мы также ничего не знаем о материале клетки - проволочная сетка? Стальные прутья? Стекло? Но нам и не надо. Всем нам понятно, что клетка - это то, через что видно внутрь, а остальное без разницы. Самое интересное - это даже не жующий морковку кролик, а номер у него на спине. Не шесть, не четыре. Восемь. На этот номер мы смотрим и его видим. Я вам этого не говорил, вы не спрашивали. Я рта не раскрывал, и вы тоже. Мы даже не в одном году, не то что не в одной комнате.., да только мы вместе. Мы общаемся.
    Общение умов.
    Я послал вам стол с красной скатертью, клетку, кролика и номер восемь синими чернилами у него на спине. Вы приняли. Приняли все, особенно синюю восьмерку. Мы участвовали в акте телепатии. Не какого-то там мифического действа - настоящей телепатии. Я не буду углубляться в эту тему, но прежде, чем идти дальше, мы с вами должны понять, что я не пытаюсь философствовать: я говорю то, что должно быть сказано.
    К действу писания можно приступать нервозно, возбужденно, с надеждой или даже с отчаянием - с чувством, что вам никогда не перенести на бумагу то, что у вас на уме или на сердце. Можно начинать писать, сжав кулаки и сузив глаза, в готовности бить морды и называть имена. Можно начинать писать потому, что есть девушка, которую вы хотите уговорить выйти за вас замуж, можно начинать, чтобы изменить мир. По любому можно приступать, только не равнодушно. Я повторю еще раз: нельзя подходить к чистой странице равнодушно.
    Я не прошу вас приступать почтительно или безапелляционно. Не прошу быть политически корректным или отбросить в сторону чувство юмора. Это не конкурс популярности, не Олимп морали и не церковь. Но это - писательство, черт бы его побрал, а не мытье машины или подведение бровей. Если вы отнесетесь к этому серьезно, у нас может выйти толк. Если не сможете или не захотите, самое время закрыть эту книгу и заняться другим делом.

    ИНСТРУМЕНТЫ


    Когда мой отец ушел на покой, дяде Орену достался его ящик с инструментами. Это был ящик, который мы называли “большой”. У него было три уровня, верхние два съемные, и во всех трех были ящички, хитрые, как китайские коробочки-головоломки. Конечно, ящик был ручной работы. Поверьте мне, такого ящика никогда не увидишь в продаже в универсаме или на авторынке.
    Однажды летом я помогал дяде Орену заменять сломанный ставень на дальней стороне дома. Мне тогда было лет восемь-девять. Помню, как я шел за ним, неся новый ставень на голове. Дядя нес ящик за ручки, держа его около бедра. Наконец мы добрались до окна со сломанным ставнем, и дядя поставил ящик с заметным вздохом облегчения. Когда мы с Дэйвом пытались его поднять, хватаясь каждый за свою ручку, то еле могли его сдвинуть.
    Дядя Орен дал мне открутить большие петли. Наверху ящика лежали самые часто используемые инструменты: молоток, пила, клещи, пара гаечных ключей, разводной ключ, был еще уровень с таинственным желтым окошком посередине, дрель и две отвертки. Дядя Орен попросил у меня отвертку.
    - Какую? - спросил я.
    - Любую.
    Сломанный ставень держался на болтах с высверленной головкой, а тогда без разницы, какой отверткой их вынимать - простой или крестовой. Просто просовываешь ствол отвертки в отверстие в головке и крутишь, пока не ослабнет утопленная гайка.
    Дядя Орен вынул болты - их было восемь - и дал мне на сохранение, а потом снял ставень. Прислонил его к стене дома и поднял новый. Отверстия в раме ставня точно совпали с отверстиями в раме окна. Дядя Орен одобрительно хмыкнул. Потом взял у меня болты, один за другим, наживил пальцами, потом затянул точно так же, как отпускал - вставляя отвертку в отверстия и поворачивая.
    Когда ставень был закреплен, дядя Орен дал мне отвертку и велел положить обратно в ящик и “застегнуть”. Я это сделал, но был озадачен. Я спросил, зачем было тащить вокруг дома весь Батянин ящик, если нужна была только одна отвертка. Ее же можно было нести просто в кармане.
    - Верно, Стиви, - ответил он, примериваясь к рукояткам. - Только знаешь что? Я ведь не знал, что еще я могу здесь найти, когда приду. Так что лучше всегда носить с собой все свои инструменты. А то может попасться что-то неожиданное, и будешь на него смотреть как баран на новые ворота.
    Я что хочу предложить? Чтобы писать на высшем уровне своих возможностей, надлежит сделать себе свой ящик для инструментов и отрастить такие мышцы, чтобы повсюду таскать его с собой. И тогда не придется смотреть на трудную работу как баран на новые ворота - можно будет взять нужный инструмент и заняться делом.
    У вашего ящика, я думаю, должно быть не менее четырех уровней. Можете сделать пять или шесть, но тут наступает момент, когда ящик перестает быть портативным и теряет свое главное достоинство. Понадобятся еще и ящички для болтиков и гаечек, но куда вставлять эти ящички и что в них класть.., ладно, это ведь ваш красный фургончик? Окажется, что почти все инструменты, которые нужны, у вас уже есть, но советую вам оглядеть каждый из них еще раз, когда будете класть в ящик.
    Постарайтесь увидеть его заново, припомнить его функции.
    Самые употребительные инструменты кладите наверх. Самый главный, хлеб писательства - это словарь. Тут вы можете паковать все, что есть, без малейшего чувства вины или неполноценности.
    У некоторых писателей словарь огромен. Вот пример:

    Кожистый, непреодолимый, почти неразрушимый квалитет был неотъемлемым атрибутом формы организации этого создания, и восходил он к некоему палеогеанскому циклу эволюции беспозвоночных, абсолютно выходящему за лимиты возможностей наших спекулятивных способностей.
    Г. П. Лавкрафт, “В горах безумия”

    Каково?

    И вот третий - хороший, он вам понравится

    Кто-то сдернул со старухи повязку и ее вместе с жонглером отбросили прочь и когда компания вернулась спать и низовой пожар ревел взрывом как живая тварь эти четверо еще скорчились на краю пятна зарева среди своих странных пожитков и глядели как отрывистые языки летят по ветру будто высосанные мальстремом из пустоты вихрями этой пустоты эквивалентными тому что траектория человека и расчеты его в равной степени положили аннулированным.
    Кормак Мак-Карти, “Кровавый меридиан”.

    Другие писатели пользуются словарем поменьше и попроще:

    Он пришел к реке. Река была на месте
    Эрнест Хемингуэй, “Большая река двух сердец"

    Среди хозяев был добрые, потому что они терпеть не могли то, что делали, были сердитые, потому что терпеть не могли быть жестокими, были холодные, потому что давно поняли, что нельзя быть хозяином и не быть холодным.
    Джон Стейнбек, “Гроздья гнева"

    Я считаю, что “Кровавый меридиан” - тоже, хотя там есть целые куски, которые до меня не вполне доходят. Так что с того? В своих любимых песнях я тоже не все слова могу разобрать.
    А есть и такое, чего в словаре никогда не найдешь, но в словарный запас оно все равно входит. Вот посмотрите:

    - Х-хе, чего тебе? Чего с-под меня надо?
    - Хайми прется!
    - X-xa! X-xa! X-xa!
    - Пожуй мово, преподобный!
    Том Вулф, “Костры амбиции"

    Это - фонетически упрощенный уличный словарь. Мало кто из писателей обладает способностями Вулфа перевести такое в книжную страницу. Кое-что из уличного рэпа попадает в словари, но только когда уже надежно умрет.
    Словарь положите на самый верх ящика с инструментами и не делайте сознательных усилий его улучшить. (Конечно, при чтении оно само собой получается, но это будет позже.) По-настоящему сильно испакостить свое письмо можно, если насиловать словарь в поисках длинных слов, потому что короткие как-то стыдно использовать. Это вроде как наряжать домашнюю дворнягу в вечерние платья. Дворняге неловко, а человеку, который совершает такой акт обдуманного жеманства, должно быть еще более неловко. Дайте себе торжественное обещание никогда не писать “атмосферные осадки”, если можно сказать “дождь”. Помните главное правило словаря: берите первое пришедшее на ум слово, если оно подходящее и яркое. Если колебаться и рефлектировать, найдется другое слово - это точно, потому что всегда есть другое слово, но вряд ли оно будет так же хорошо, как и первое, или так же близко к тому, что вы хотели сказать.
    Вот насчет этой близости - это очень важно. Если не верите, вспомните, сколько раз вы слышали “я не могу передать” или “я не это имел в виду”. Вспомните, сколько раз вы сами это говорили, обычно с легкой или не очень легкой досадой. Слово - всего лишь представление значения, и даже в лучшем случае оно полностью значения передать не может. А если так, то за каким чертом делать еще хуже, выбирая слово, состоящее лишь в дальнем родстве с тем, которое на самом деле хочется сказать?
    Глава 2

    А еще на верхней полке вашего ящика должна быть грамматика, и не утомляйте меня своими стенаниями, что вы ее не понимаете, что никогда не понимали, что целый семестр пропустили, когда проходили грамматику, что писать - это приятно, а грамматика - жуть.
    Расслабьтесь. Остыньте. Мы здесь надолго не застрянем, потому что этого не требуется. Человек либо воспринимает грамматику своего родного языка из разговора и чтения, либо нет.
    Я долго и тяжело думал, включать в эту книжечку подробный грамматический раздел или нет. Вообще-то меня подмывало это сделать: я успешно преподавал грамматику в средней школе, и когда учился, она мне тоже нравилась.
    Но я решил этого не делать, наверное, по той же причине, по которой Уильям Странк решил не перечислять ее основы в первом издании “Элементов стиля”: если вы этого не знаете, то, пожалуй, уже поздно.
    И что, надо каждый раз, всякий раз писать полными предложениями? Гоните такую мысль. Если даже ваша работа состоит из фрагментов и отрывочных фраз. Грамматическая Полиция за вами не придет. Даже Уильям Странк, этот Муссолини риторики, признает удобную гибкость языка. “Давно подмечено, - пишет он, - что лучшие писатели подчас пренебрегают правилами риторики”. Но он еще добавляет мысль, которую я настоятельно рекомендую вам учесть: “Если только он (писатель) не уверен твердо, что пишет хорошо, лучше все же следовать правилам”.
    Странк и Уайт предупреждают не ставить слишком много простых предложений подряд, но простые предложения создают тропу, по которой можно идти, если боишься завязнуть в чащах риторики.

    Глава 3

    Я считаю, что всякого, кто употребляет фразу “Это классно”, надо ставить в угол, а за слова “в данный момент времени” или “в темное время суток” надо отправлять спать без ужина (и без писчей бумаги тоже). Вот эти две любимые обиды относятся к самым основам писательства, и я хотел их высказать перед тем, как мы двинемся дальше.
    Я считаю, что дорога в ад вымощена наречиями, и готов кричать это на стогнах. Если сказать по-другому, то они вроде одуванчиков. Один на газоне выглядит и симпатично, и оригинально. Но если его не выполоть, на следующий день их будет пять.., потом пятьдесят.., а потом, братие и сестры, газон будет полностью, окончательно и бесповоротно ими покрыт Тогда вы поймете, что это сорняки, но будет - AX! - поздно.
    Но я готов быть справедливым к наречиям. Да, готов. За одним исключением: атрибуция диалогов. Я настаиваю, чтобы наречия в атрибуции диалогов использовались только в редчайших и самых особых случаях.., и тогда чтобы не использовались, если сможете без них обойтись. Чтобы уточнить, о чем идет речь, вот три предложения:

    ***

    - Положи! - крикнула она.
    - Отдай, - взмолился он, - это мое!
    - Не будьте вы таким дураком, Джекил, - сказал Аттерсон.

    ***

    В этих трех предложениях глаголы крикнула, взмолился и сказал являются атрибуцией диалога. А теперь посмотрите на такие сомнительные варианты:

    ***

    - Положи! - крикнула она зловеще.
    - Отдай, - униженно взмолился он, - это мое!
    - Не будьте вы таким дураком, Джекил, - презрительно сказал Аттерсон.
    Три последних предложения слабее трех первых, и почти любой читатель сразу скажет почему. Не будьте вы таким дураком, Джекил, - презрительно сказал Аттерсон - это еще лучшее, потому что это всего лишь штамп, а остальные два активно смехотворны.
    Многим писателям страшно, что читатель не поймет их.
    Я убежден, что такой страх лежит в основе почти любой плохой прозы. Если человек пишет ради собственного удовольствия, то этот страх может быть легким - я бы даже сказал, не страх, а робость. Если же надо успеть к сроку - школьная работа, статья в газету, - страх бывает силен.
    Глава 4

    Теперь снимем верхний уровень вашего ящика - словарь и всю эту грамматику. На следующем уровне лежат элементы стиля, которых я уже касался. Пока мы еще не закончили с основными элементами формы и стиля, надо поговорить об абзацах, форме организации текста, которая следует за предложениями. С этой целью возьмите с книжной полки любой роман - желательно такой, который вы еще не читали (все, что я вам говорю, применимо к любой прозе, но поскольку я - писатель беллетристики, то именно ее я имею в виду, когда говорю о письме). Откройте книгу в середине и взгляните на любые две страницы. Обратите внимание на ее узор: печатные строчки, поля, а главным образом - на пробелы в тех местах, где начинаются или кончаются абзацы.
    Ведь даже не читая, можно сказать, легкая книга будет или трудная, да? В легких книгах абзацы короткие, в том числе абзацы диалогов, которые могут вообще состоять из двух слов, а пустого места много. Они воздушны, как конические стаканчики с мороженым. Трудные книги, полные мыслей, повествования или описаний, выглядят солиднее. Упакованное, если можно так выразиться. Вид абзацев почти так же важен, как их содержание; они - карта предназначений книги.
    В описательной прозе абзацы могут (и должны) быть четкими и утилитарными. В идеале описательная проза состоит из предложения, задающего тему, и следующих, разъясняющих или усиливающих первое. Вот два абзаца из всегда популярного жанра “сочинения на вольную тему”, иллюстрирующие этот простой, но сильный вид письма.
    Когда мне было десять, я боялся своей сестры Миган. Она не могла войти в мою комнату, не разбив хотя бы одной из моих любимых игрушек, обычно самую любимую. У ее взгляда было магическое свойство отклеивать ленты; любой постер, на который она глянет, отваливался через секунду. Из шкафа исчезали мои любимые шмотки. Она их не брала (по крайней мере я так думаю), просто заставляла их исчезнуть. Обычно драгоценные футболки или любимые кроссовки я находил через много месяцев под кроватью, запыленные и грустные. Когда Миган была у меня в комнате, вылетали стереоколонки, со звоном хлопали ставни и обычно вырубалась настольная лампа.
    Она могла быть и сознательно жестокой. Однажды она налила мне в кашу апельсиновый сок. В другой раз напустила зубной пасты в носки, когда я мылся в душе.

    ***

    Сочинение на вольную тему, вообще говоря, штука глупая и беспредметная; и если вы не колумнист в местной газете, писание таких рыхлых текстов - искусство, которое никогда не пригодится вам в реальной жизни, в мире магазинов и автозаправок. Учителя заставляют их писать, когда не могут придумать, чем вас еще занять. Самая знаменитая тема, конечно, “Как я провел лето”. Я преподавал технику письма целый год в Университете штата Мэн в Ороно, и одна группа у меня была упакована спортсменами и болельщицами. Они любили сочинения на вольную тему как старых школьных друзей, каковыми те и были.
    Но даже в сочинении на вольную тему видно, насколько может быть сильна форма абзаца. Тематическое-пред-ложение-с-последующими-разъяснениями-и-описаниями требует от автора организовать свои мысли и дает хорошую страховку против отступления от темы. Отступление в сочинении на вольную тему, в общем, не страшно, оно практически требуется этикетом, если на то пошло, но это очень дурная привычка при работе над более серьезными темами в более формальной манере. Письмо - отфильтрованное мышление.
    В беллетристике абзац менее структурирован - это всего лишь ритм вместо мелодии. Чем больше беллетристики вы будете читать и писать, тем больше будете ощущать, что абзацы выстраиваются сами. А это и есть то, чего вы хотите. Когда пишете, лучше не думать слишком много о том, где начинаются и кончаются абзацы; фокус в том, чтобы предоставить действовать природе. Если вам это потом не понравится, переделайте. Для того и существует переписывание. Вот посмотрите на такой пример:

    ***

    Комната Большого Тони была совсем не такая, как ожидал увидеть Дейл. Желтоватый оттенок света напоминал о дешевых мотелях, где ему случалось ночевать, тех, которые всегда кончались живописным видом автостоянки. На стене - фото мисс Мэй, косо висящее на одной кнопке. Из-под кровати высовывался черный начищенный ботинок.
    - Не знаю, чего ты продолжаешь приставать ко мне насчет О'Лири, - сказал Большой Тони. - Рассчитываешь услышать что-то новое?
    - А что, нет? - спросил Дейл.
    - Когда говоришь правду повторяешь одно и то же. Правда - занудство, одно и то же каждый день.
    Большой Тони сел, закурил, пригладил волосы рукой.
    - Я его, оптать, с прошлого лета вообще ни хрена не видел. Я не мешал ему сшиваться возле меня, потому что он умел меня смешить. Однажды он показал мне, чего написал насчет как если бы Иисус играл с ним в футбол за школу; изобразил Христа типа в шлеме и в наколенниках; но если бы ты знал, каким он оказался приставучим говнюком! Лучше бы я его вообще никогда не видел.
    На этом коротком отрывке можно было бы устроить пятидесятиминутный урок письма. Он бы включал атрибуцию диалога (необязательную, если мы знаем, кто говорит). Но не будем отвлекаться от абзацев. Заметьте, как легко они текут, когда повороты рассказа диктуют их начало и конец. Вводный абзац - классического типа, начинается с тематического предложения, за которым следуют фразы, развивающие мысль. А вот остальные существуют только для различения в диалоге реплик Дейла и Большого Тони.
    Цель беллетристики - не грамматическая правильность, а заманивание читателя и рассказывание ему истории, чтобы читатель забыл, если это возможно, что вообще читает вымысел. Абзац из одного предложения вообще больше напоминает разговор, чем письмо, и это хорошо. Писательство есть соблазнение.
    Я готов отстаивать точку зрения, что именно абзац, а не предложение есть основная единица письма - место, где начинается сцепление и где слово получает шанс стать больше чем словом. Если наступает момент оживления, он наступает на уровне абзаца. Это инструмент поразительный и гибкий - он может состоять из одного слова или тянуться на страницы (у Дона Робертсона один абзац в историческом романе “Парадиз-Фоллз” тянется на шестнадцать страниц). Если собираетесь хорошо писать, вам надо научиться хорошо им пользоваться. А это означает многие часы практики; надо научиться слышать ритм.

    Глава 5

    Возьмите снова книгу с полки, если не трудно. По весу книги у вас в руках уже можно что-то сказать, не прочитав еще ни единого слова. Конечно, можно судить о длине книги, но это не все: речь идет об усилиях, которые вложил в свою работу автор, об усилиях, которые должен сделать Постоянный Читатель, чтобы ее воспринять. Не то чтобы толщина и вес книги говорили о ее качестве; многие эпические повествования на самом деле всего лишь эпическая макулатура - да спросите любого из моих критиков, и они тут же возрыдают о судьбе целых канадских лесов, изведенных на печать моей околесицы. И наоборот, короткая книга - не всегда легкая книга. Усилиями, серьезностью, с которой относится к книге автор, определяется, хорошая она или плохая, успех или провал.

    КАК ПИСАТЬ КНИГИ

    Как бы ни хотел я ободрить человека, впервые пытающегося серьезно писать, я не могу солгать и сказать, что не бывает плохих писателей. Извините, но плохих писателей куча. Кто-то из них состоит в штате вашей местной газеты, обычно давая рецензии на представления местных театров или разглагольствуя о местных спортивных командах. Некоторые потом и кровью прописали себе дорогу к домику на Карибском побережье, оставив за собой след бьющихся в судорогах наречий, деревянных персонажей.
    Писатели образуют ту же пирамиду, которую мы видим повсюду, где действует людской талант и людское творчество. В основании - плохие писатели. Над ними группа чуть поменьше, но все еще большая и доступная: писатели грамотные. Такие тоже бывают у вас в местной газете или в местной книжной лавке, и на поэтических вечерах открытого микрофона.
    Следующий уровень уже намного меньше. Это писатели по-настоящему хорошие. Над ними - почти над всеми нами - Шекспиры, Фолкнеры, Йетсы, Шоу. Это гении.
    К самому сердцу этой книги я приближаюсь с двумя тезисами, и оба просты. Первый заключается в том, что хорошее письмо состоит из овладения основами (словарь, грамматика, элементы стиля) и наполнения третьего уровня ящика нужными инструментами. Второй утверждает, что хотя нельзя из плохого писателя сделать грамотного, а из хорошего писателя великого, все же тяжелая работа, усердие и своевременная помощь могут сделать из грамотного писателя - хорошего.
    Боюсь, что эта мысль будет отвергнута массами критиков и толпами преподавателей письма. Из них многие в политике либералы, но в своей области - консервативнее раков.
    Даже Чарльз Диккенс, Шекспир романа, получал критические пощечины за сенсационность тем, за радостную плодовитость (когда он не создавал романы, то создавал детей со своей женой) и уж, конечно, за успех у широкой читающей публики своего и нашего времени. Критики и профессора всегда относятся к успеху у публики подозрительно. Часто эта подозрительность оправдывается. В других случаях она используется как повод не задумываться. Никто не бывает так умственно ленив, как по-настоящему умный человек; вы дайте умным людям хоть половинку шанса, и тут же, как по команде “суши весла”, они начнут дрейфовать.
    Но прежде, чем мы пойдем дальше, позвольте еще раз повторить преамбулу: если вы плохой писатель, никто вам не поможет стать хорошим или даже грамотным писателем. Если вы хороший писатель и хотите быть великим, ну, короче, “оптать”.
    Дальше я излагаю все, что знаю о том, как писать хорошую беллетристику. Но если вы не хотите работать до кровавых мозолей, то не стоит и пытаться писать хорошо - валитесь обратно на уровень грамотных и радуйтесь, что хоть это ,у вас есть.

    Глава 1

    Если хотите быть писателем, вам прежде всего нужно делать две вещи: много читать и много писать. Это не обойти ни прямым, ни кривым путем - по крайней мере я такого пути не знаю.
    Я читаю медленно, но обычно прочитываю в год книжек семьдесят, в основном беллетристики. Читаю я не для того, чтобы учиться ремеслу, я просто люблю читать. Именно этим я занят по вечерам, откинувшись в своем синем кресле. И я читаю беллетристику не для того, чтобы изучать искусство беллетристики, - я просто люблю разные истории. И все же при этом происходит процесс обучения. Каждая взятая вами в руки книга дает свой урок или уроки, и очень часто плохая книга может научить большему, чем хорошая.
    В восьмом классе мне попался в руки роман в бумажной обложке Мюррея Лейнстера - автора научно-фантастического чтива. Я читал достаточно романов Лейнстера и знал, что пишет он очень неровно. Тот конкретно роман, что мне попался, насчет шахт в поясе астероидов, был одним из самых неудачных. Только это очень мягко сказано. Он был просто ужасен - сюжет, населенный картонными персонажами и двигаемый развитием инопланетного заговора. И хуже всего (или мне тогда так казалось), что Лейнстер просто влюбился в слово “пикантный”. Персонажи глядели на приближение рудного астероида с “пикантными улыбками”. Они же садились ужинать у себя на космическом корабле с “пикантным предвкушением”. Ближе к концу герой сгреб белокурую героиню в “пикантные объятия”. Для меня это было, как прививка от оспы: никогда я, насколько могу вспомнить, не вставил слово “пикантный” в роман или рассказ. Даст Бог, такого никогда не случится.
    "Шахтеры астероидов” (это не точное название, но достаточно близко) сыграли важную роль для меня как для читателя. Почти любой писатель может вспомнить первую книгу, отложенную с мыслью: “Я могу сделать лучше. Черт побери, я и делаю лучше!” А что может лучше ободрить усталого борца, чем осознание, что его книга, несомненно, лучше той, за которую издатель заплатил деньги?
    Лучше всего обучаешься, чего не надо делать, когда читаешь плохую прозу - роман вроде “Шахтеры астероидов” (или “Долина кукол”, или “Цветы на чердаке”, или “Мосты округа Мэдисон”, чтобы назвать несколько) стоит семестра занятий в хорошем писательском семинаре, даже если там лекции читают приглашенные суперзвезды.
    А хорошее письмо учит читающего писателя стилю, изяществу повествования, развитию сюжета, созданию правдоподобных персонажей и умению говорить правду. Роман вроде “Гроздьев гнева” может наполнить новоиспеченного писателя чувством отчаяния и доброй старой зависти - “Мне никогда так не написать, проживи я хоть тысячу лег”, - но такие чувства тоже могут послужить хлыстом и шпорой, заставляя писателя работать усерднее и ставить цели потруднее. Когда тебя сокрушает - или даже просто расплющивает - сочетание великого искусства писателя и великой вещи, это всего лишь необходимый этап формирования каждого писателя. Вам никогда не сокрушить никого силой своего письма, если с вами этого не произошло.
    Вы можете обнаружить, что перенимаете стиль, который вас захватил, и в этом ничего плохого нет. Когда я в детстве прочел Рея Брэдбери, я писал как Рей Брэдбери - все зеленое, чудесное и видится сквозь очки, смазанные ностальгией. Когда я прочел Джеймса М. Кейна, все, что я писал, было резко, голо и сварено вкрутую. Когда я прочел Лавкрафта, проза у меня стала роскошной и византийской. В свои юношеские годы я писал, смешивая все эти стили, создавая этакое веселое варево. Такое смешение стилей - необходимый этап выработки стиля собственного, но оно происходит не в вакууме. Нужно читать побольше, постоянно при этом оттачивая (и перетачивая) собственные работы. У меня в голове не укладывается, когда люди, которые читают мало (а бывает, и совсем ничего), считают себя писателями и ждут, что публике понравится ими написанное, но я знаю: такое бывает.
    Чтение - творческий центр жизни писателя. Я, куда бы ни шел, беру с собой книгу и всегда нахожу самые разные возможности в нее зарыться. Штука в том, чтобы научиться читать не только взахлеб, но и маленькими глоточками. Залы ожидания - они, конечно, просто созданы для книг, но ничем не хуже и театральные вестибюли, и скучные очереди на контроль в аэропорту. Можно даже за рулем читать - да здравствует революция аудиокниг. Из всех книг, что я читаю за год, где-то от шести до дюжины записаны на ленту. А насчет всех замечательных радиопередач, которые при этом пропускаешь, - ладно, не будем.
    Чтение за едой считается невежливым в воспитанном обществе, но если вы хотите преуспеть как писатель, вежливость в списке ваших приоритетов пойдет во втором десятке. А на последнем месте - воспитанное общество и все его предпочтения. Если хотите писать настолько вдумчиво, насколько можете, ваши дни в воспитанном обществе можно будет пересчитать по пальцам.
    Почти всякий, отлученный от эфирной груди телесидения, обнаруживает, что с удовольствием проводит время за чтением. Я бы сказал, что отключение вечно бубнящего ящика улучшает качество вашей жизни и качество вашего письма.
    Когда моему сыну Оуэну было лет семь, он влюбился в уличный стиль Брюса Спрингстина, особенно в Кларенса Клемонса, толстого саксофониста. Оуэн решил, что хочет играть, как Кларенс. Нам с женой это честолюбие было и приятно, и забавно. Нас к тому же, как любых родителей, согревала надежда, что наш ребенок окажется талантом, может быть, даже вундеркиндом. Оуэну мы на Рождество купили саксофон и договорились об уроках у Гордона Боуи, местного музыканта. Потом оставалось только скрестить пальцы и надеяться на лучшее.
    Через семь месяцев я сказал жене, что самое время прекратить уроки саксофона, если Оуэн согласен. Он был согласен, и с ощутимым облегчением - он сам не хотел этого говорить, особенно после того, как просил сакс, но семи месяцев ему хватило понять: классная игра Кларенса Клемонса ему нравится, но саксофон просто не для него - этого конкретного таланта Бог ему не дал.
    Я это знал не потому, что Оуэн бросил упражняться, но потому, что он упражнялся только в часы, которые указал ему мистер Боуи: полчаса после школы четыре дня в неделю плюс еще час по выходным. Оуэн овладел клавишами и нотами - у него было все в порядке с памятью, легкими и координацией глаз и пальцев, - но мы никогда не слышали, чтобы он срывался с места, открывал для себя что-то новое, блаженствовал от того, что он делает. И как только время упражнений заканчивалось, инструмент убирался в футляр и не вылезал оттуда до следующего урока или домашнего задания. Поэтому я и предположил, что у моего сына и саксофона никогда не будет настоящей игры, будет только ее репетиция. А это нехорошо. В чем нет радости, то нехорошо. Лучше заняться чем-нибудь другим, где залежи таланта более богаты и доля удовольствия больше.
    Для таланта сама идея репетиции ничего не значит; если вы найдете что-то, в чем вы талантливы, вы будете это (чем бы это ни было) делать, пока не пойдет кровь из пальцев или глаза из орбит не начнут выпрыгивать. Даже если никто не слушает (не читает, не смотрит), каждое такое действие - это бравурный спектакль, поскольку вы как творец - счастливы. Даже, быть может, в экстазе. К чтению и письму это относится не меньше, чем к игре на музыкальных инструментах.. Суровая программа чтения и письма, за которую я ходатайствую - от четырех до шести часов в день, каждый день, - не покажется вам суровой, если вам это нравится, если у вас есть к этому склонность; на самом деле вы уже, быть может, придерживаетесь подобной программы.


    Последний раз редактировалось: Мерлин (Пт Май 27, 2011 3:24 pm), всего редактировалось 1 раз(а)
    avatar
    Мерлин
    Admin (Профессор Мерлин)
    Admin (Профессор Мерлин)

    НАГРАДЫ :

    Мужчина Сообщения : 914
    Дата регистрации : 2010-03-09
    Возраст : 23
    Откуда : Россия

    Re: Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле. ЧТО ТАКОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО

    Сообщение  Мерлин в Ср Фев 16, 2011 5:13 pm

    ****************
    Глава 2

    Если “Много читать, много писать” - Великая Заповедь (а я вас уверяю, что так оно и есть), то сколько это - много? Для разных писателей по-разному. Одна из моих любимых историй на эту тему - скорее, наверное, миф, чем правда - касается Джеймса Джойса. Согласно этому рассказу, к нему как-то зашел в гости друг и увидел великого писателя, распластавшегося на письменном столе в позе крайнего отчаяния.
    - Что случилось, Джеймс? - спросил друг. - Работа не идет?
    Джойс утвердительно мотнул головой, даже не поднимая глаз. Конечно, работа, а что же еще может быть?
    - Ты сколько слов сегодня нашел? - спросил друг. Джойс, все еще лицом на столе, все еще в полном отчаянии, ответил:
    - Семь.
    - Семь? Но, Джеймс.., это же отлично, по крайней мере для тебя!
    - Да, - сказал Джойс, подняв наконец голову, - наверное, так.., но я не знаю, в каком они идут порядке!
    На другом конце спектра писатели вроде Энтони Троллопа. Он писал неподъемные романы (вполне характерный пример - “Сможешь ли ты ее простить?”; для современного читателя роман стоит переназвать “Сможешь ли ты когда-нибудь это закончить?”) и выдавал их на-гора с удивительной регулярностью. Днем он работал клерком в Британском почтовом департаменте (красные почтовые ящики по всей Англии - изобретение Энтони Троллопа); писал он по два с половиной часа каждое утро перед уходом на работу. Этот график был нерушим. Если конец двух с половиной часов заставал Троллопа на середине фразы, она оставалась неоконченной до следующего утра. А если ему случалось закончить шестисотстраничный кирпич за пятнадцать минут до конца сеанса, он писал Конец, откладывал рукопись и брался за следующую книгу.
    Джон Кризи, английский автор детективов, написал пятьсот (да, вы правильно прочли) романов под десятью псевдонимами. Я написал где-то тридцать пять (некоторые по-троллоповски длинные) и считаюсь плодовитым, но по сравнению с Кризи я просто бесплоден.
    С другой стороны - со стороны Джеймса Джойса, есть Харпер Ли, автор единственной книги (гениальная “Убить пересмешника”). Многие другие, в том числе Джеймс Эйджи, Малкольм Лаури и Томас Харрис (пока что), написали меньше пяти. В этом ничего нет плохого, но я вечно ломаю себе голову над двумя вопросами: сколько времени заняло у них написание книг, которые они написали и что они делали в остальное время? Пледы вязали? Устраивали благотворительные базары? Били баклуши? Может, я несколько хамски ставлю вопрос, но мне действительно, поверьте, интересно. Если Бог дал тебе что-то, что ты умеешь делать, какого же черта ты этого не делаешь?
    Мой собственный график очерчен достаточно четко. Утро принадлежит новому сочинению, которое в работе. Время после обеда - сну и письмам. Вечер - чтению, семье, редактированию, которое просто не может ждать. В основном утро - мое главное время для письма.
    Когда я начинаю работу над новой книгой, я не останавливаюсь и не замедляюсь, покуда есть силы. Если я не буду писать каждый день, персонажи у меня в мозгу прокисают - они начинают выглядеть как персонажи, а не реальные личности. Острие повествования ржавеет, я теряю ощущение хода и темпа сюжета. Хуже всего, что теряется ощущение развертывания чего-то нового. Работа начинает ощущаться как работа, а для большинства писателей это первый поцелуй смерти. Писательство в лучшем своем проявлении - всегда, всегда, всегда - что когда оно для автора вроде вдохновенной игры. Я могу писать хладнокровно, если надо, но лучше всего - когда работа свежа и так горяча, что трудно удержать в руках.
    Я говорил уже интервьюерам, что работаю каждый день, кроме Рождества, Четвертого июля и собственного дня рождения. Так это была не правда. Говорил я это потому, что если соглашаешься на интервью, то надо что-то сказать, а это что-то звучит лучше, если оно сделано на заказ. И еще я не хотел выглядеть зубрилой-трудоголиком. Правда в том, что когда я пишу, то пишу каждый день, трудоголик я или нет. В том числе и в Рождество, в Четвертое июля и в свой день рождения (в моем возрасте уже стараешься этот проклятый день не замечать). А когда я не работаю, так не работаю совсем, хотя в такие периоды у меня обычно разбалтываются нервы и нарушается сон. Для меня не работать - это и есть настоящий труд. Когда я пишу, я выхожу на огромную площадку для игр, и даже худшие проведенные там три часа чертовски хороши.
    Когда-то я был быстрее, чем сейчас; одна из моих книг ("Бегущий человек”) была написана всего за неделю - достижение, которое оценил бы Джон Кризи (хотя я слышал, что он один свой роман накатал за два дня). Возвращаясь к теме, я думаю, что первый вариант книги - даже длинной - должен занимать не более трех месяцев - длительность времени года. Если дольше, то вещь - по крайней мере для меня - приобретает странное ощущение чуждости, как посылка из румынского департамента общественных дел или передача на коротких волнах в период магнитной бури.
    Я люблю делать десять страниц в день, что составляет 2000 слов. Это 180 000 слов за три месяца, вполне приемлемый объем книги - такой, в которую читатель может с удовольствием погрузиться полностью, если вещь хорошо сделана и остается свежей. В какой-то день десять страниц выходят легко, в полдвенадцатого я уже встаю из-за стола и занимаюсь мелочами, живой и веселый, как крыса на колбасном складе. Иногда же, когда слова идут туго, засиживаюсь до чая. Любой вариант меня устраивает, но лишь в исключительных обстоятельствах я позволяю себе прекратить работу, не сделав свои две тысячи слов, Самое главное для регулярной продуктивности - работать в безмятежной обстановке. Даже продуктивному писателю трудно работать в атмосфере, где прерывания и отвлечения являются не исключением, а правилом. Когда меня спрашивают о “секрете моего успеха” (понятие идиотское, но деваться от него некуда), я иногда отвечаю, что секретов два: я сохраняю физическое здоровье (так было по крайней мере до тех пор, пока меня не стукнул фургон на обочине летом 1999 года), и я сохраняю брак. Ответ этот хорош и потому, что снимает вопрос, и потому, что в нем есть элемент правды. Сочетание здорового тела и здоровых отношений с самостоятельной женщиной, которая не позволит задурить себе голову ни мне, ни кому-нибудь другому, позволяют мне сохранять работоспособность. И я думаю, что верно и обратное: моя работа и удовольствие, которое я от нее получаю, способствуют устойчивости моего здоровья и моей семьи.

    Глава 3

    Читать можно всюду, но когда дело доходит до письма, кабинки библиотеки, парковые скамейки и снятые квартиры должны быть последним прибежищем. Трумен Капоте говорил, что лучшие свои вещи написал в номерах мотелей, но он - исключение; почти всем нам лучше работается у себя дома. Пока у вас дома не будет, вашу новую решимость писать куда труднее будет принять всерьез - сами убедитесь.
    Ваш писательский кабинет не обязан блистать декором “Плейбоя”, и вам не нужен письменный стол в стиле “ранней” Америки для хранения ваших творений. Первые два моих опубликованных романа я печатал на портативной “Оливетти” моей жены. При этом машинка стояла на доске у меня на коленях. Джон Чивер, как говорят, писал у себя в подвале многоквартирного дома на Парк-авеню, возле печи. Комната может быть тесной (и даже должна быть, как, мне кажется, я уже говорил), и только одна вещь там должна быть обязательно: дверь, которую можно закрыть.
    Закрытая дверь - это способ сказать всему миру и самому себе, что шутки кончились; вы серьезно намерены писать и делать дело.
    Когда вы заходите к себе в комнату и закрываете дверь, вы уже должны поставить себе цель на этот рабочий день. Я бы предложил тысячу слов в день, и поскольку я великодушен, то предлагаю вам сделать на неделе один выходной, по крайней мере поначалу. Не больше - иначе вы потеряете контакт и ощущение вещи, которую пишете. Когда цель поставлена, решите про себя, что дверь будет закрыта, пока урок не выполнен. Займитесь нанесением этой тысячи слов на бумагу или на дискету. В каком-то раннем интервью (кажется, когда "Кэрри” продвигалась на рынок) ведущий радио ток-шоу спросил, как я пишу. Мой ответ - “по одному слову за раз” - его не удовлетворил, он явно подумал, будто я шучу. Я не шутил. В конце концов все достаточно просто. Будь то юмореска или страница эпической трилогии вроде “Властелина колец”, она пишется по одному слову. Дверь отсекает весь остальной мир, а вас запирает внутри и заставляет сосредоточиться на работе.
    Если можно, у вас в кабинете не должно быть телефона, и уж точно не должно быть ни телевизора, ни дурацких отвлекающих видеоигр. Если есть окно завесьте его шторой или спустите жалюзи, разве что это окно выходит на пустую сторону. Для любого писателя, особенно для начинающего, мудро будет убрать все отвлекающие моменты. Если вы будете писать и дальше, то все эти отвлекающие моменты вы научитесь фильтровать естественно, но вначале имеет смысл поубирать их до начала работы. Я пишу под громкую музыку - хард-рок, но эта музыка для меня просто еще один способ закрыть дверь. Она окружает меня, отделяет от мира обыденности Ведь когда вы пишете, то хотите уйти от мира? Конечно же. Когда вы пишете, то создаете свой мир.
    Я думаю, что мы на самом деле говорим о творческом сне. Как и спальня, кабинет должен быть изолирован - место, куда вы уходите видеть сны. Ваш график - прийти каждый день примерно в одно время, выйти, написав тысячу слов на бумаге или на диске - существует, чтобы создать у вас привычку, научить видеть сны; точно так же, как готовит вас к обычному сну укладывание в кровать примерно в одно и то же время с одним и тем же ритуалом. Когда пишем и, когда спим, мы учимся быть физически неподвижны и при этом побуждать свой разум вырываться из рельсового пути дневного мышления. И как тело и разум привыкают к определенному количеству сна каждую ночь - шесть часов или семь, или рекомендуемые восемь, - точно так же вы тренируете бодрствующий разум на творчески и сон и выработку живых сновидений наяву, которые и есть успешный результат беллетристики.
    Но нужна комната, нужна дверь и нужна твердая решимость ее закрыть. И еще нужна конкретная цель. Чем дольше вы будете держаться этих основ, тем легче будет акт письма. Не ждите прихода муза. Как я уже говорил, это тупоголовый мужик, не поддающийся творческому трепету. У него не стучащие столы мира спиритов, а обычная работа, как прокладка труб или перегонка тяжелых грузовиков. Ваша работа - довести до его сведения, что вы находитесь там-то и там-то с девяти до полудня или с семи до трех. Если он это будет знать, уверяю вас, он рано или поздно появится, жуя сигару и совершая волшебство.

    Глава 4

    Ну ладно, вот вы в комнате, дверь закрыта, шторы опущены, телефон выключен. Телевизор вы разбили к чертям и настроились писать по тысяче слов в день, хоть крыша гори. И вот тут-то возникает серьезный вопрос: о чем вы собираетесь писать? И не менее серьезный ответ: а о чем захотите. О чем угодно.., лишь бы вы говорили правду.
    Вердикт, произносимый на всех писательских семинарах: “Пишите о том, что знаете”. Отличный совет, но что, если вам хочется писать о звездолетах, исследующих другие планеты, или о человеке, который убил жену и пытается избавиться от тела, расчленив его топором? С этим - или с любой из еще тысяч причудливых идей - как справиться писателю, оставаясь в рамках этой директивы?
    Я думаю, правило “пишите о том, что знаете” надо трактовать как можно более расширительно и свободно. Если вы слесарь, то слесарное дело знаете, но этим же ваше знание далеко не исчерпывается: много знает сердце, и еще больше знает воображение. И слава Богу, Если бы не сердце и не воображение, мир беллетристики был бы чертовски узок. Может, его бы и вообще не было.
    Говоря в терминах жанра, реально предположить, что вы будете писать то, что любите читать - я уже упоминал о своем раннем, романе с комиксами ужасов “И-Си”, - пока эта любовь не прокисла. Но я их в самом деле любил, как и фильмы ужасов “Замужем за монстром из галактики”, а в результате получались такие рассказы” как “Я - малолетний грабитель могил”. И даже сегодня я вполне мог бы написать чуть более утонченную версию этого рассказа, я возрос в любви к ночи и потревоженным гробам, вот в чем дело. Если вы меня не одобряете, я могу только пожать плечами. Чем богат, тем и рад.
    Если вы поклонник научной фантастики, то естественно, что ее вы и начнете писать (и чем больше НФ вы читали, тем меньше шансов, что вы просто пройдете по хорошо разработанным месторождениям вроде космических опер или утопической сатиры). Если вы любитель детективов, вы будете писать детективы, а если забываетесь над любовными романами, для вас будет естественно написать собственный любовный роман. Ничего в этом плохого нет. Что было бы действительно плохо - это если вы отвернетесь от того, что знаете и любите (даже обожаете, как я те старые комиксы “И-Си” или черно-белые ужастики), ради того, чтобы произвести впечатление на ваших друзей, родственников или коллег по писательскому кружку. Равным образом плохо обращаться к какому-то жанру беллетристики только для заработка. Во-первых, это морально нечистоплотно - работа беллетриста в том, чтобы найти внутреннюю правду в сотканной паутине выдуманного рассказа, а не жертвовать интеллектуальной честностью в погоне за бабками. А во-вторых, братья и сестры, все равно не выйдет.
    Когда меня спрашивают, как я решил писать вещи того сорта, что я пишу, я всегда думаю, что этот вопрос открывает больше, чем мог бы открыть мой ответ. В нем, как жвачка внутри пупса, заключается предположение, что писатель управляет материалом, а не наоборот. Писатель, серьезный и преданный своей работе, не может отмерять материал вещи, как инвестор оценивает предложения акций, выбирая те, которые дадут наилучшую отдачу. Если бы это было так, то любой опубликованный роман становился бы бестселлером, а солидные авансы, которые платятся десятку “писателей с именем”, просто бы не существовали (издатели были бы довольны).
    Гришему, Клэнси, Крайтону и мне - среди прочих - платят такие суммы, потому что мы продаем необычно большое число книг необычно широкой аудитории. Иногда делается критическое допущение, что у нас есть доступ к некоей мистической вещи, которую другие (и часто получше нас) авторы либо не могут найти, либо не считают достойным использовать. И я не верю утверждениям некоторых популярных романистов (я имею в виду Жаклин Сьюзан, хотя и не только ее), что успех их основан на литературных достоинствах, что читатели понимают истинно великую литературу. Эта мысль смехотворна, она - порождение тщеславия и тревоги.
    Покупателей книг в массе не привлекают литературные достоинства романа, им нужна хорошая книга, чтобы взять с собой в самолет, что-то такое, что сначала захватит, потом затянет и заставит переворачивать страницы до конца. Это, по-моему, случается тогда, когда читатель узнает людей из книги, их манеру поведения, их окружение и их речь. Когда читатель слышит сильное эхо собственной жизни и собственных убеждений, он скорее готов погрузиться в повествование. Я утверждаю, что невозможно установить такую связь обдуманно, оценивая рынок, как букмекер на ипподроме.
    Одно дело - имитация стиля. Это вполне почтенный способ для начинающего (и неизбежный, какая-то имитация отличает все степени развития писателя), но невозможно имитировать подход писателя к конкретному жанру, как бы проста ни казалась работа автора. Иными словами, книгу нельзя нацелить, как крылатую ракету. Люди, пытающиеся работать под Джона Гришема или Тома Клэнси, чтобы загрести побольше денег, выдают всего лишь бледные имитации, потому что словарь не чувство, а сюжет на световые годы отстоит от правды, ощущаемой умом и сердцем. Когда вам попадается роман с надписью на обложке “В традиции такого-то (Джона Гришема/Патриции Корнуэлл/Мэри Хиггинс Кларк/Дина Кунца)”, сразу понятно, что вы глядите на подобную расчетливую имитацию.
    Пишите что хотите, потом пропитайте это жизнью и сделайте уникальным, добавив ваше знание жизни, дружбы, любви, и работы. Особенно работы - люди любят читать о работе. Бог знает почему, но это так. Если вы - водопроводчик, увлекающийся НФ, можете вполне придумать роман о водопроводчике на борту звездолета или на чужой планете. Что, дико звучит? Покойный Клиффорд Д. Саймак написал роман под названием “Космические инженеры”, который очень к этому близок. И это потрясающее чтение. Что надо при этом помнить - что есть разница между лекцией о том, что вы знаете, и использованием этого для расцвечивания вещи. Последнее хорошо, а первое - нет.
    Вспомните роман, с которым прогремел Джон Гришем - “Фирма”. В этом романе молодой юрист узнает, что его первая работа, настолько хорошая, что не может быть правдой, действительно оказывается не правдой - он работает на мафию. Напряженный, увлекательный, стремительный роман разошелся мириадами экземпляров. Людей завораживала моральная дилемма героя: работать на бандитов - нехорошо, но платят-то они, гады, здорово!
    И еще публике нравятся усилия молодого юриста выпутаться из этой дилеммы.
    Хотя точно я не знаю, но готов спорить на что угодно, что Джон Гришем никогда на мафию не работал. Все это чистейший вымысел (а чистейший вымысел и есть лучшее удовольствие автора беллетристики). Да, но он когда-то был молодым юристом и ничего не забыл из тогдашней тяжелой жизни. И он помнит, где находятся финансовые волчьи ямы и силки, из-за которых так трудно ходить по полю корпоративного права. Пользуясь простым юмором как блестящим контрапунктом и никогда не заменяя повествование профжаргоном, он описывает мир дарвиновской борьбы, где дикари расхаживают в костюмах-тройках. И что самое главное: в этот мир нельзя не поверить. Гришем там был, выяснил рельеф и позиции противника и вернулся с подробным рапортом. Он рассказал правду о том, что знает, и если ни за что другое, то хоть за это он заслужил каждый бакс, который заработал на “Фирме”.
    Критики все это не заметили - может, как слишком простое и очевидное, а может, намеренно не хотели видеть, небрежно отмахнулись от “Фирмы” и следующих книг Гришема, заявив, что они плохо написаны и что вообще их удивляет его успех. Книга Гришема полностью построена на реальности, которую он знает, в которой жил сам и которую описал с тотальной (почти наивной) честностью. В результате получилась книга, которая (с картонными персонажами или нет, об этом еще можно спорить) и смела, и на удивление приятна в чтении. Вы как начинающий писатель поступите правильно, если не станете имитировать жанр “адвокат в беде”, который Гришем, кажется, изобрел, но будете подражать его открытости и неумению действовать иначе, как прямиком идти к цели.
    Конечно, Джон Гришем знает адвокатов. То, что знаете вы, делает вас уникальным в своем роде. Будьте смелы. Каптируйте позиции противника, вернитесь, расскажите нам, что знаете. И помните, что водопроводчик в космосе - это не такой уж плохой задел для сюжета.

    Глава 5

    С моей точки зрения, литературное произведение состоит из трех вещей: повествование, которое передвигает действие из точки А в точки В, С и так далее до Z; описание, составляющее чувственно-реальный мир для читателя, и диалог, оживляющий персонажей, давая им речь.
    Вы можете спросить: а где же здесь сюжет, интрига? Ответ - по крайней мере мой ответ - таков: нигде. Я не стану пытаться убедить вас, что никогда не строил интриги, как не буду пытаться убедить, что никогда не врал, но и то и другое я стараюсь делать как можно реже. Я не верю интриге по двум причинам: во-первых, наша жизнь в основном лишена сюжета, даже если учесть все разумные предосторожности и тщательно составленные планы; во-вторых, потому что я считаю: продумывание сюжета и спонтанность истинного творчества несовместимы. Лучше всего мне здесь выразиться со всей доступной мне ясностью, чтобы вы поняли: мое глубокое убеждение - вещи не пишут, они сами пишутся. Работа писателя состоит в том, чтобы дать им место, где расти (и записать, конечно). Если вы примете эту точку зрения (или хотя бы попытаетесь принять), нам будет просто вместе работать. Если же вы решите, что я просто псих, - что ж, не вы первый.
    Когда я в интервью “Нью-Иоркеру” поделился своим мнением, что литературные произведения - это находки, вроде окаменелостей в земле, он ответил, что не верит. Я в ответ сказал - и отлично, лишь бы он верил, что я в это верю. И я верю. Рассказы и романы - это не сувенирные футболки или деревянные футболисты. Это реликты, остатки неоткрытого ранее существовавшего мира. Дело писателя - с помощью инструментов из своего ящика достать их из земли, повредив как можно меньше. Иногда окаменелость маленькая, просто ракушка. Иногда огромная, тираннозавр-рекс со всеми своими гигантскими ребрами и оскаленными зубами. В любом случае - короткий рассказ или тысячестраничный роман - техника раскопок по сути одна и та же.
    Как бы вы ни владели этим искусством, как бы огромен ни был ваш опыт, извлечь окаменелость целиком невозможно без каких-то сколов и потерь. Чтобы извлечь ее даже по большей части, лопату придется заменить более деликатными инструментами: воздуходувным шлангом, палочкой, даже зубной щеткой, если надо. Интрига - это инструмент куда больших размеров, отбойный молоток. С его помощью можно выбить окаменелость из скального грунта, с этим никто не спорит, но вы не хуже меня знаете, что при этом не меньше будет разбито, чем извлечено. Отбойный молоток - инструмент неуклюжий, механический, совсем не творческий. По-моему, интрига - "это последнее прибежище хорошего писателя и первое прибежище плохого. Получившаяся вещь вполне может выйти искусственной и вымученной.
    Я больше полагаюсь на интуицию, и могу это делать, поскольку в основе моих книг лежит не событие, а ситуация. Одни книги порождены простыми идеями, другие - посложнее, но почти все они начинаются с простотой магазинной витрины или восковой панорамы. Я ставлю группу персонажей (или пару их, или даже одного) в трудную ситуацию и смотрю, как они будут выпутываться. Моя работа - не помогать им выпутываться или вести их на ниточках в безопасное место - такая работа требует грохота отбойного молотка сюжета, - а смотреть и записывать, что будет происходить.
    Сначала возникает ситуация. Потом персонажи - всегда вначале плоские и не прописанные. Когда у меня в мозгу все это утрясется, я начинаю рассказывать. Часто у меня есть представление о том, чем все должно кончиться, но я никогда не требовал от своих героев, чтобы они поступали по-моему. Наоборот, я хочу, чтобы они действовали по-своему. Иногда развязка бывает такой, как мне виделось. Но чаще получается такое, чего я и не ждал. Для романиста в жанре саспенса это просто прекрасно. Я же не столько создатель романа, сколько его первый читатель. И уж если я не могу точно догадаться, как дальше развернется эта хреновина, даже с внутренним знанием предстоящих событий, то я могу не волноваться - читатель будет переворачивать страницы, пока не дойдет до конца. И вообще, чего так волноваться насчет развязки? Зачем так стараться всем всегда распоряжаться? Рано или поздно повествование само к чему-нибудь придет.
    В начале восьмидесятых годов мы с женой ездили в Лондон - комбинация деловой и развлекательной поездки. В самолете я заснул, и мне приснился сон о популярном писателе, попавшем в когти психически больной поклонницы, живущей на ферме где-то у черта на куличках. Это была женщина, одинокая из-за развивающейся мании преследования. В сарае она держала кое-какую живность, в том числе любимую хрюшку Мизери. Ее назвали в честь сквозной главной героини дамских романов-бестселлеров автора. Из этого сна мне яснее всего запомнились слова, сказанные женщиной писателю - у него была сломана нога, и он был заперт в задней спальне, как пленник. Я записал это на салфетке от коктейля компании, чтобы не забыть, и засунул в карман. Потом где-то я салфетку потерял, но почти все записанное помню.
    Говорит серьезно, но никогда не смотрит прямо в глаза. Крупная женщина, вся плотная, полное отсутствие брешей.
    (Что бы это ни значило; я ведь только что проснулся). “Нет, сэр, это не была злая шутка, когда я назвала мою свинью Мизери. Прошу вас так не думать, сэр. Нет, я так назвала ее в духе почитания своего кумира, что есть самая чистая на свете любовь. Вам должно быть приятно”.
    В Лондоне мы с Табби остановились в “Браунз-отеле”, и в первую ночь мне не удалось заснуть. Частично из-за звуков сверху, где будто бы тренировалось трио гимнасток, частично из-за смены часовых поясов, но больше всего - из-за той салфетки от коктейля. На ней было семечко, обещавшее вырасти в отличную книгу, такую, которая может быть и интересной, и смешной, и пугающей. Нет, такую богатую идею нельзя не развить в книгу.
    Я встал, спустился вниз и спросил у консьержа, есть ли тут место, где можно спокойно поработать. Он отвел меня к величественному письменному столу на лестничной площадке второго этажа. Как объяснил он мне с простительной гордостью, это был стол Редьярда Киплинга. От этого я несколько заробел, но местечко было тихим и стол тоже казался достаточно гостеприимным - площадка вишневой древесины примерно в один акр. Заглатывая чай чашку за чашкой (я пил его галлонами, когда работал. Это если не пил пиво), я заполнил шестнадцать страниц стенографического блокнота. На самом деле я люблю писать полным, не стенографическим письмом, но проблема в том, что когда я разойдусь, не могу успеть за складывающимися в голове строчками и выдыхаюсь.
    Закончив писать, я остановился в вестибюле сказать “спасибо” консьержу за разрешение воспользоваться прекрасным столом мистера Киплинга.
    - Рад, что вам понравилось, - ответил он. И улыбнулся таинственно и скупо, будто знал самого писателя. - Киплинг даже умер за этим столом. От удара. Во время работы.
    Я поднялся наверх прихватить несколько часов сна, а по дороге думал, как часто нам сообщают сведения, без которых мы бы отлично обошлись.
    Рабочее заглавие книги, которую я планировал примерно на тридцать тысяч слов, было “Издание Энни Уилкс”. Садясь за прекрасный стол мистера Киплинга, я уже видел основную ситуацию - искалеченный писатель, сумасшедшая поклонница, и эта ситуация виделась четко. Сама книга еще не существовала (то есть существовала, но как погребенный реликт - кроме шестнадцати написанных страниц, вся была в земле), но знать всю историю не обязательно для начала работы. Я нашел, где лежит окаменелость, остальное, как я знал, будет просто осторожными раскопками.
    Я предполагаю, что то, что годится для меня, может пригодиться и для вас. Если вы порабощены (или запуганы) утомительной тиранией плана и блокнота, набитого “набросками характеров”, у вас появляется шанс освободиться. Уж по крайней мере сможете обратить мысли к чему-нибудь поинтереснее Развития Сюжета.
    (Забавное замечание в сторону: самым великим поборником Развития Сюжета в нашем столетии был, наверное, Эдгар Уоллес, в двадцатых годах пекший бестселлеры, как горячие блинчики. Он изобрел - и запатентовал - устройство, названное Колесо сюжетов Эдгара Уоллеса. Если вы застревали с Развитием Сюжета или вам был срочно нужен Увлекательный Поворот Событий, надо было просто покрутить Колесо сюжетов и прочесть, что выскочит в окошке: счастливое событие, а то и героиня признается в любви. И эти устройства тоже, видимо, расхватывали, как горячие блинчики.) Когда я закончил первый сеанс работы в “Браунз-отеле”, в котором Пол Шелдон просыпался и обнаруживал, что он пленник Энни Уилкс, мне казалось, будто я знаю, что будет дальше. Энни потребует от Пола написать очередной роман о его постоянном персонаже Мизери Честейн, и написать лично для Энни. Сперва протестуя. Пол, конечно, соглашается (психованная медсестра должна хорошо уметь убеждать). Энни ему скажет, что ради этой книги пожертвует свою любимую свинку Мизери. “Возвращение Мизери”, скажет она, выйдет в единственном экземпляре: написанная рукою автора, в переплете из свиной кожи!
    Тут я собирался вставить затемнение и вернуться к уединенному убежищу месяцев через шесть - восемь ради неожиданной развязки.
    Пола нет, его палата превращена в святилище Мизери Честейн, но Мизери-свинка вполне присутствует и безмятежно похрюкивает в хлеву около сарая. На стенах “комнаты Мизери” обложки книг, кадры из фильмов про Мизери, портреты Пола Шелдона, может, еще газетный заголовок вроде “ЗНАМЕНИТЫЙ АВТОР ЛЮБОВНЫХ РОМАНОВ ДО СИХ ПОР НЕ НАЙДЕН”. В середине комнаты на столике (из вишневого дерева, конечно, как дань уважения к мистеру Киплингу) лежит книга. Это - “Возвращение Мизери”, Издание Энни Уилкс. Переплет прекрасен, да так и должно быть: это кожа Пола Шелдона. А где сам Пол? Кости, быть может, закопаны за сараем, но я думаю, что самые вкусные кусочки достались Мизери.
    Неплохо, и вполне приличный выйдет рассказ (не роман, конечно, - никто не хочет болеть за человека триста страниц, а потом узнать, что его между шестнадцатой и семнадцатой главами съела свинья), но события развернулись совсем не так. Пол Шелдон оказался куда более находчив, чем я от него ожидал, и его попытки сыграть в Шехерезаду и спасти себе жизнь дали мне возможность сказать кое-что об искупительной силе письма, что я давно чувствовал, но никогда не сформулировал. Энни тоже оказалась сложнее, чем я себе представлял, и писать о ней было очень интересно - женщина, нежно привязанная к “петушиному отродью” и в то же время без колебаний отрубающая ногу любимому писателю при попытке сбежать. В конце книги оказалось, что Энни можно столько же жалеть, сколько и бояться. И ни одна из подробностей и случайностей в книге не пришла из сюжета, они все были органичны, все возникали естественно из начальной ситуации, каждая как отрытая часть окаменелости. И это я пишу сейчас с улыбкой. Как ни был я болен в то время от алкоголя и наркотиков, мне было весело.
    Еще два примера чисто ситуационных романов - “Игра Джералда” и “Девочка, которая любила Тома Гордона”. В “Мизери” - “два персонажа в доме”, в “Игре” - “одна женщина в спальне”, а “Девочка, которая...” - “ребенок, заблудившийся в лесу”. Как я уже говорил, я писал и романы с запланированным сюжетом, но результаты - книги вроде “Бессонницы” или “Розы Марена” - не вдохновляют. Эти романы (как мне ни неприятно это признать) - окостенелые, слишком усердные. Единственный нанизанный на сюжет роман, который мне у себя нравится, это “Мертвая зона” (и честности ради скажу, что он мне очень нравится). Еще книга, которая кажется нанизанной на запланированный сюжет, - “Мешок с костями” - на самом деле тоже ситуация: “вдовец-писатель в доме с привидениями”. Фабула “Мешка с костями” удовлетворительно готическая (по крайней мере мне так кажется) и очень сложная, но ни одна деталь не была задумана заранее. История ТР-90 и рассказ о том, чего действительно хотела покойная жена писателя Майка Нунена в свое последнее лето, возникли спонтанно - другими словами, они были частью одной окаменелости.
    Достаточно сильная ситуация вообще снимает весь вопрос о сюжете, что меня вполне устраивает. Самые интересные ситуации обычно формулируются в виде вопроса “что, если”.
    Что, если на небольшую деревушку в Новой Англии нападут вампиры?
    (“Жребий”)
    Что, если полисмен в захолустном городке Невады взбесится и станет убивать всех, кто попадется на глаза?
    (“Безнадега”)
    Что, если уборщица, подозреваемая в убийстве, которое ей сошло с рук (своего мужа), попадает под подозрение в убийстве, которого она не совершала?
    (Своего нанимателя.)
    (“Долорес Клэйборн”)
    Что, если молодую мать с сыном не выпустит из сломанной на дороге машины бешеный пес?
    (“Куджо”).
    Все эти ситуации, которые приходили мне на ум в душевой, за рулем, на прогулке, я в конце концов превратил в книги. Они никак не были выведены из сюжета, не было даже мельчайших заметок на клочках бумаги, хотя у некоторых из них (“Долорес Клэйборн”, скажем) фабула не менее сложна, чем бывает в романах с убийством. Запомните только, что есть колоссальная разница между сюжетом и самим повествованием. Повествование почтенно и пользуется доверием, сюжет - скользкий тип, которого лучше держать под домашним арестом.
    Каждый из упомянутых здесь романов в процессе издания, естественно, выглаживался и обрастал деталями, но почти все элементы существовали с самого начала. “Кино должно существовать уже в черновике”, - сказал мне однажды редактор-монтажер Пол Хирш. То же самое относится к книгам. По-моему, вряд ли когда скучное повествование может быть исправлено такой мелочью, как второй вариант черновика.
    У нас не учебник, а потому упражнений здесь немного, но одно я хочу вам предложить, если вам кажется, что все эти разговоры насчет замены сюжета ситуацией - полная чушь. Я вам покажу, где лежит окаменелость. Ваша задача - написать пять-шесть страниц бессюжетного повествования на тему этой окаменелости. По-другому говоря, я предлагаю вам докопаться до костей и посмотреть, на что они похожи. Думаю, что результаты вас сильно и приятно удивят. Готовы? Поехали.
    С основными деталями следующего рассказа знаком каждый; они появляются с небольшими вариациями регулярно, как полицейская хроника на страницах столичных газет. Одна женщина - назовем ее Джейн - выходит замуж за человека блестящего, остроумного. Парня назовем Дик - самое что ни на есть фрейдистское имя. К сожалению, у Дика есть и недостатки. Он вспыльчив, мелочно властен, может быть, даже (поймете сами по его словам и действиям) параноик. Джейн пытается великодушно не замечать недостатков Дика и сохранить брак (зачем она это делает, узнаете сами: она придет и вам расскажет). У них рождается ребенок, и на какое-то время жизнь налаживается. Потом, когда девочке уже около трех лет, снова начинаются придирки и сцены ревности. Сцены сперва словесные, потом физические. Дик убежден, что Джейн с кем-то спит, наверное, с кем-то из сослуживцев. Есть что-то конкретное? Не знаю, мне все равно. Может, Дик в конце концов вам скажет, кого он подозревает. Если так, то мы оба будем знать, верно?
    Наконец у бедняги Джейн лопается терпение. Она разводится с этим хмырем и дочку, малышку Нелл, отдают под ее опеку. Дик начинает ее преследовать. Джейн отвечает получением ордера на сдерживание - документ столь же полезный, сколь зонтик в тайфун, как могут вам сообщить многие из женщин, подвергавшихся преследованию. Наконец после инцидента, который вы опишете живо и образно - может, избиение при свидетелях, - хмыря Дика арестовывают и сажают за решетку. Все это преамбула. Как вы это обработаете и сколько из этого войдет в вашу вещь - дело ваше. Как бы там ни было, это еще не ситуация. А ситуация - дальше.
    Вскоре после того, как Дика посадили в городскую тюрьму, Джейн забирает малышку Нелл из детского сада и везет к подруге на день рождения, а потом едет домой, предвкушая редкие три часа тишины и мира. Может, удастся подремать, думает она. Она едет в дом, хотя она - всего лишь молодая и работающая женщина, но ситуация этого требует. Какое отношение имеет к ней этот дом и почему у нее свободный день, расскажет вам сама история, и это будет хорошо ложиться в сюжет, если вы найдете убедительные причины (может, это дом ее родителей, может, она сторожит дом в отсутствие хозяев или что-то совсем другое).
    Но что-то ее толкает, звоночек на уровне подсознания, и когда она входит, почему-то настораживается. Она не может понять, в чем дело, и говорит себе, что нервы разыгрались - последствия пяти адских лет с Живой Конгениальностью. А что же еще? В конце концов Дик сидит под замком.
    Перед сном Джейн решает выпить чашку травяного чая и посмотреть новости. (А сможете использовать кипящий чайник на плите? Может быть, может быть.) Главной новостью трехчасового выпуска - экстренное сообщение: из городской тюрьмы сбежали трое, убив охранника. Двое пойманы почти сразу, но третий пока скрывается. Никто из заключенных не назван (по крайней мере в этом выпуске), но Джейн, сидя в пустом доме (а почему - вы уже правдоподобно объяснили), знает без малейшей тени сомнения, что один из них - Дик. Она знает, потому что распознала тот звоночек Это был запах, неуловимый, исчезающий, лосьона для волос “Виталис”. Лосьона Дика. Джейн сидит в кресле и встать от страха не может - мышцы отказали. И, слыша шаги спускающегося по лестнице Дика, она думает “Только Дик постарался бы сразу показать, что с ним всегда лосьон для волос, даже в тюрьме” Ей надо вскочить, бежать, но она не может шевельнуться.
    Как, хорошая история? По-моему, да, но не слишком оригинальная. Как я уже сказал, заголовок “БЫВШИЙ МУЖ ИЗБИВАЕТ (УБИВАЕТ) БЫВШУЮ ЖЕНУ” попадается в газетах каждую неделю - горько, но п
    avatar
    Мерлин
    Admin (Профессор Мерлин)
    Admin (Профессор Мерлин)

    НАГРАДЫ :

    Мужчина Сообщения : 914
    Дата регистрации : 2010-03-09
    Возраст : 23
    Откуда : Россия

    Re: Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле. ЧТО ТАКОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО

    Сообщение  Мерлин в Ср Фев 16, 2011 5:17 pm

    ******
    Глава 6

    Описание - вот что делает читателя воспринимающим участником вашей истории. Хорошо описывать - это приобретенное умение, одна из главных причин, почему нельзя научиться писать, если не будешь читать много и писать много. И вопрос не только в том, как, вопрос еще и в том, сколько. Чтение поможет вам узнать сколько, но только стопы исписанной бумаги ответят на вопрос как. Обучиться этому можно только в работе.
    Описание начинается с визуализации того/что должен испытать читатель. Кончается оно вашим переводом того, что вы видите внутренним зрением, в слова на странице. Я уже говорил, что нам часто приходится слышать: “Знаешь, это так потрясающе (или так ужасно/странно/забавно).., просто описать не могу!” Так вот, если вы хотите добиться успеха как писатель, вы должны мочь описать, да еще и так, чтобы у вашего читателя мурашки побежали по коже от узнавания. Если вы это можете, ваш труд будет оплачен, и заслуженно.
    Скупое описание оставляет у читателя чувство смущения и близорукости, слишком подробное описание хоронит его под лавиной подробностей и образов - фокус в том, чтобы найти золотую середину. Важно еще знать, что описывать, а что оставить в стороне, пока вы делаете свою главную работу - рассказываете историю.
    Я не слишком в восторге от исчерпывающих описаний всех физических характеристик героев книги и их одежды (меня лично инвентаризация гардероба раздражает; если мне захочется прочитать описание шмоток, я закажу каталог универмага). Мне мало припоминается случаев, когда приходилось описывать внешний вид героев моих книг - я скорее предоставляю читателю домысливать лица, телосложение и одежду. Если я вам сообщаю, что Кэрри Уайт - изгой школы с плохим цветом лица и одета как типичная жертва, вы ведь можете додумать остальное? Мне не надо описывать вам прыщ за прыщом и юбку за юбкой. Все мы помним школьных отверженных, и если я описываю свою, это мешает вам представить то, что помните вы, и затрудняет связь понимания, которая между нами возникла. Описание начинается в воображении писателя, но кончиться должно в воображении читателя. Когда дело доходит до этого, писателю тут везет больше, чем создателю фильма, который почти всегда обречен показать слишком много.
    Я считаю, что место действия и текстура куда важнее, чтобы читатель действительно ощутил себя внутри книги, чем любые описания внешности участников. И я не думаю, что портрет должен быть кратчайшим путем к характеру. Так что избавьте меня, будьте добры, от героя с пронзительно-умными голубыми глазами, решительно выставленным подбородком, равно как и от надменно-высоких скул героини. Это все - плохая техника и ленивое письмо, аналог занудливых наречий.
    Для меня хорошее описание обычно состоит из нескольких точно выбранных деталей, которые заменяют все остальное. Как правило, это те детали, которые первые приходят на ум. И они точно пригодятся для начала. Если захотите, потом сможете их переменить, добавить, убрать - это можно, для того и придумано переписывание. Но, думается мне, вы сами поймете, что почти всегда первые увиденные детали - самые лучшие и точные. Следует помнить (и чтение прозы докажет вам это снова и снова, если у вас возникнут сомнения), что перебрать с описаниями так же легко, как и недобрать. Если не легче.
    У меня один из любимых нью-йоркских ресторанов - стейкхауз “Палм-Ту” на Второй авеню. Если мне понадобится поместить действие в “Палм-Ту”, я, естественно, буду писать о том, что знаю, как это было уже много раз. Перед тем как начать писать, я мысленно вызываю образ места действия, он выплывает из памяти и заполняет глаза разума, те глаза, которые становятся тем острее, чем чаще используются. Я называю это глазами разума, поскольку к этой фразе мы все привыкли, но на самом деле я хочу открыть все свои чувства. Этот поиск в памяти будет кратким, но интенсивным, вроде гипнотического воспоминания. И как настоящий гипноз, с каждой попыткой он будет становиться все легче и легче.
    Первые четыре момента, которые мне приходят на ум, когда я думаю о “Палм-Ту”, это: а) темнота бара и контрастирующая с ней яркость зеркала за баром, отражающего свет с улицы; б) опилки на полу; в) резкие мультяшные карикатуры на стенах; г) запах из кухни жарящихся бифштексов и рыбы.
    Если еще подумать, я вспомню больше (чего не вспомню, то домыслю - в процессе визуализации факты и вымысел равны), но больше и не надо. В конце концов не в Тадж-Махал пришли, и я вам это заведение не продаю. И вообще вспомним, что речь не про обстановку - я рассказываю историю, и всегда только это и важно. Не надо, чтобы меня (и вас) затащило в подробнейшее из описаний только потому, что его легко давать.
    С этой мыслью посмотрим на отрывок повествования, приводящий персонажа в “Палм-Ту”:

    ***
    Ярким летним днем без четверти четыре перед “Палм-Ту” остановилось такси. Билли расплатился, вышел на тротуар и быстро огляделся, ища Мартина, - Мартина не было. Довольный этим, Билли вошел внутрь.
    После яркого света Второй авеню в “Палм-Ту” было темно, как в пещере, только зеркало над баром отражало часть уличного сияния и переливалось во мраке миражом. Первый момент Билли больше ничего не видел, потом глаза стали привыкать. В баре было несколько человек, пьющих каждый в одиночку. Кроме них стоял там еще метрдотель в развязанном галстуке-“бабочке” и с засученными рукавами, обнажавшими волосатые руки, и трепался с барменом. Еще были рассыпанные на полу опилки, как заметил Билли, будто в двадцатых, а не в конце тысячелетия, когда в обжорках нельзя курить, уж тем более сплюнуть добрую порцию жвачки между ботинками. И плясали на стене мультяшные рисунки - карикатуры на местных политических деляг, репортеров, давно ушедших на пенсию или померших от белой горячки, знаменитостей, которых уже толком не узнать, - плясали от пола до самого потолка. В воздухе висел густой чад бифштексов и жареного лука. Все как всегда. Метрдотель выступил вперед:
    - Чем могу служить, сэр? Обед мы подаем только с шести, но в баре есть...
    - Я ищу Ричи Мартина, - перебил Билли.

    ***

    Прибытие Билли в такси - это действие, или развитие сюжета, если вам так больше нравится. Когда он входит, начинается почти чистое описание. Я вставил в него почти все детали, которые мне первыми пришли на ум, когда я начал вспоминать “Палм-Ту”, и кое-что я добавил - например, удачно получился метрдотель возле бара. Мне нравятся этот развязанный галстук-“бабочка” и волосатые руки из-под засученных рукавов. Вроде фотографии. Только запах рыбы не попал в описание, да и то потому, что его перебил запах лука.
    Потом мы возвращаемся к действию (метрдотель выходит вперед) и к диалогу. Но зато теперь нам ясно видна окружающая обстановка. Я мог добавить еще ворох подробностей - теснота комнаты, голос Тони Бенетта из стереосистемы, наклейку команды “янки” на кассе бара - а зачем? Когда дело касается описания, скромный обед не хуже пира. Нам только надо знать, нашел ли Билли Ричи Мартина - ради этого мы и заплатили свои кровные двадцать четыре бакса. Лишние детали обстановки забегаловки замедлят ход действия, быть может, настолько, что порвут уловляющие читателя тенета, которые сплетает хорошая беллетристика. Очень часто читатель откладывает книгу в сторону, потому что “заскучал”. А скука возникла оттого, что писатель, зачарованный собственным умением описывать, забыл о самом главном: мяч должен катиться дальше. Если читатель хочет узнать про “Палм-Ту” подробнее, чем есть в повествовании, пусть зайдет туда, когда будет в Нью-Йорке, или выпишет себе рекламный проспект. Я здесь уже много чернил затратил на объяснение, что "Палм-Ту” будет основной сценой моего рассказа. Если это окажется не так, с моей стороны будет не глупо в следующем варианте сократить все эти описания до пары строк. И нельзя будет их оставить на том основании, что они хороши: они обязаны быть хорошими, раз мне за это платят. Но платят мне не за то, чтобы я относился к себе снисходительно.
    В главном абзаце описания “Палм-Туо есть фразы простые (“несколько человек, пьющих каждый в одиночку”) и описания намного более образные (зеркало, переливающееся во мраке, как мираж). Годятся и те, и другие, но мне лично больше нравятся образные. Использование иронии и прочих образных средств - одно из главных удовольствий беллетристики - и для читателя, и для писателя. Ирония, если она к месту, радует как встреча со старым другом в обществе незнакомых. Сопоставление двух с виду не связанных предметов - помещения бара и пещеры - позволяет увидеть знакомые вещи под новым углом (Хотя “темный, как пещера” не слишком поражает воображение - мы это наверняка уже слышали. Это, честно говоря, несколько лениво, не то чтобы совсем штамп, но около того). Даже если результатом будет не столько красота, сколько ясность, мне кажется, автор и читатель вместе творят что-то вроде чуда. Может быть, сказано слишком сильно, но таково мое мнение.
    Но если сравнение или метафора не срабатывают, результат бывает иногда смешон, а чаще неприятен. Недавно мне привелось прочесть фразу из готовящегося к печати романа, который я предпочитаю не называть: “Он флегматично сидел возле трупа, ожидая патологоанатома терпеливо, как ждет посетитель ресторана сандвича с индейкой”. Если здесь и есть проясняющая связь, я ее не вижу. И потому я закрыл книгу, не став читать дальше. Если писатель знает, что делает, я иду с ним. Если нет.., в общем, мне уже за пятьдесят, и еще много книг надо прочесть. Терять время на плохо написанные мне не хочется.
    Этакое дзенское сравнение - всего лишь одна из волчьих ям образного языка. Чаще всего попадается - и это, как правило, связано с тем, что автор мало читает - применение штампованных метафор, сравнений и образов. Он бежал, как ошпаренный, она была прекрасна, как весна, Боб дрался, как тигр.., не тратьте мое время (и вообще ничье) на подобные банальности. Вы сами при этом выглядите либо ленивым, либо невежественным. Ни то, ни другое свойство ничего хорошего к вашей репутации писателя не добавит.
    Кстати говоря, мои любимые сравнения происходят из крутых детективов 40 - 50-х годов и литературного наследства десятицентовых книжонок. Среди них есть такие, как “Темно было, как в заднице у сотни негров” (Джордж. В Хиггинс) и “Я закурил сигарету, на вкус напомнившую портянку ассенизатора” (Раймонд Чандлер).
    Ключ к хорошему описанию - начать с того, чтобы ясно увидеть, а закончить тем, чтобы ясно описать, используя свежие образы и простой словарь. Свои первые уроки в этом отношении я получил от чтения Чандлера, Хэммета и Росса Макдональда; а еще больше уважения к силе сжатого описательного языка я получил от чтения Т. С. Эллиота (эти иззубренные когти, скребущие дно океана, эти кофейные ложки) и Уильяма Кэрола Уильямса (белые цыплята, красная тачка, перья в ящике со льдом, такие сладкие и такие холодные).
    Как и в других областях искусства повествования, тренировка улучшает умение, но никогда не дает совершенства. Да и с чего бы? Что тогда будет за радость писать? Упражняйтесь в этом искусстве и всегда напоминайте себе, что ваша задача - сказать то, что вы видите, а потом продолжать рассказ.

    Глава 7

    Давайте поговорим еще чуть-чуть о диалоге - звуковой дорожке нашей программы. Именно диалог дает вам возможность услышать голоса героев, и ничто другое не позволяет так определить их характеры - только дела людей говорят о них больше, чем их слова, и разговор - вещь коварная: часто они (говорящие) показывают себя другим с неожиданной стороны, сами того не зная.
    Вы скажете, что можно прямо изложить: так и так, главный герой, мистур Бате, никогда в школе особо не успевал, и даже не слишком много вообще туда ходил, но то же самое можно показать куда живее через его речь.., а одно из главных правил хорошей беллетристики таково: никогда не рассказывай того, что можешь показать.

    ***

    - А ты как думаешь? - спросил мальчик, рисуя палочкой в пыли. Он рисовал то ли мячик, то ли планету, то ли просто кружок. - Ты тоже думаешь, что Земля вертится вокруг солнца, как они говорят?
    - Не знаю, что там они говорят, - ответил мистур Бате. - Никогда не учил, что там говорят те или эти. Они каждый талдычат свое, пока у тебя голова кругом не пойдет и паритет не потеряешь.
    - Что такое паритет? - спросил мальчик.
    - Вечно у тебя дурацкие вопросы! - воскликнул мистур Бате, выхватил у мальчика палочку и переломил. - Паритет бывает у тебя в животе, когда есть пора! Если ты не больной. А еще говорят, что это я необразованный!
    - А, аппетит, - спокойно сказал мальчик и снова начал рисовать теперь уже пальцем.
    Хорошо сделанный диалог показывает, умен персонаж или глуп (мистур Бате, который не может сказать “аппетит”, не обязательно дурак; чтобы составить суждение на эту тему, надо его еще послушать), честен или плутоват, интересен или скучен. Хороший диалог, вроде тех, что написаны Джорджем В. Хиггинсом, Питером Штраубом или Грэмом Грином, приятно читать, а плохой диалог - это скука смертная.
    Разные писатели пишут диалоги с разным уровнем мастерства. Вы можете повысить свою квалификацию в этой области, но, как сказал один великий человек (на самом деле это был Клинт Иствуд): “Человек должен знать свои пределы”. Г.П. Лавкрафт был гений в смысле написания макабрических рассказов, но диалоги писал ужасно. Кажется, он и сам это знал, потому что среди миллиона слов его прозы на диалог приходится меньше пяти тысяч. Вот пример из “Цвета вне пространства”, где умирающий фермер описывает инопланетное существо, проникшее в его колодец, и по нему видно, какие были у Лавкрафта трудности с диалогом. Знаете, ребята, никто так не, разговаривает, даже на смертном одре.

    ***

    - Ничто.., ничто.., цвет.., он горит.., холодный и мокрый.., но горит.., он живет в колодце.., я его видел.., вроде дыма.., как цветы были прошлой весной.., колодец ночью светился.., все живое.., высасывает жизнь из всего.., в камне.., наверное, из камня.., все вокруг каменело.., не знаю, чего он хочет.., люди из колледжа вокруг копали в камне.., тот же цвет.., тот же самый, как цветы.., семена.., я видел это на той неделе.., он пробивается в голову и тебя хватает.., поджигает.., откуда-то он из оттуда, где все не так.., один прохвессор так говорил...

    ***

    И тэдэ и тэпэ, в тщательно построенных эллиптических выбросах информации. Трудно сказать, что же не так в диалоге Лавкрафта, но одно очевидно: он окостенелый и безжизненный, отороченный сельским просторечием (“прохвессор”). Когда диалог хорош, мы это чувствуем. Когда он плох, тоже чувствуем - он дерет ухо, как расстроенная гитара.
    Лавкрафт, как ни погляди, был одновременно и чванливым, и застенчивым (заодно еще и махровым расистом - его вещи начинены зловещими неграми и хитроумными евреями, насчет которых всегда рассуждал мой дядя Орен после четвертой-пятой кружки); из тех писателей, которые ведут обширную переписку, но плохо ладят с людьми. Доживи он до нынешних времен, он бы лучше всего себя чувствовал в интернетовских чатах. Диалог - это искусство, которое лучше всего дается людям, кто получает удовольствие, говоря с людьми и слушая их - особенно слушая, воспринимая акценты, ритмы, диалекты и сленги различных групп. Одиночки вроде Лавкрафта зачастую пишут диалоги плохо или с той тщательностью, с которой пишет человек на не родном ему языке.
    Не знаю, одинок ли современный романист Джон Катценбах, но в его романе “Война Харта” диалог замечательно плох. Катценбах - из тех романистов, которые преподавателей творческого письма выводят из себя. Он замечательный рассказчик, но его прозу портят две вещи: самоповторения (исправимый недостаток) и полное отсутствие слуха к разговору (недостаток, вряд ли исправимый). “Война Харта” - детективная история об убийстве в лагере военнопленных во время Второй мировой войны - идея хорошая, но в руках Катценбаха - проблематичная, когда он начинает ее готовить. Вот разговор командира эскадрильи Филипа Прайса с товарищами перед тем, как немецкое начальство шталага “Люфт-13” его уводит, не для репатриации, как они уверяют, но чтобы расстрелять в лесу.

    ***

    Филип снова притянул к себе Томми.
    - Томми! - шепнул он. - Это не совпадение! Все не так, как с виду! Копай глубже! Спаси его, парень, спаси! Я сейчас еще сильнее верю, что Скотт невиновен!.. Ребята, вы остаетесь теперь сами по себе. И помните: я верю, что вы выживете! Выживете во что бы то ни стало!
    Он повернулся обратно к немцам:
    - К вашим услугам, хаултман, - сказал он с неожиданной спокойной решимостью. - Я готов. Делайте со мной, что решили.
    То ли Катценбах не понимает, что каждая фраза командира эскадрильи - клише из военных фильмов конца сороковых годов, то ли сознательно использует это сходство, чтобы пробудить у читателя сочувствие, грусть или даже ностальгию. Как бы то ни было, это не срабатывает. Единственное чувство, пробуждаемое этим отрывком, - недоверчивое нетерпение. Ты только и думаешь, видел ли это редактор, а если да, что же остановило синий карандаш в его руке. Учитывая значительный талант Катценбаха в других областях, его неудача с диалогом укрепляет меня в мысли, что написание хорошего диалога - искусство не меньше, чем ремесло.
    Кажется, авторы хороших диалогов рождаются на свет с чутким ухом, как бывают музыканты и певцы с абсолютным слухом. Вот отрывок из романа “Будь спок” Элмора Леонарда. Его можно сравнить с отрывками Лавкрафта и Катценбаха и прежде всего отметить, что здесь идет настоящий обмен, а не монологи по очереди.

    ***

    Чили.., снова поднял глаза, когда Том спросил:
    - У тебя дела нормально?
    - Ты хочешь знать, как я вообще живу?
    - Нет, я насчет твоего бизнеса. Как там? Я знаю, что у тебя получилось “Добудь Лео” - потрясная картина, просто потрясная. И даже знаешь, что я тебе скажу? Хорошая вещь. Но продолжение - как оно называлось?
    - “Провались”.
    - Ага, так оно и вышло. Я не успел его посмотреть, как оно исчезло.
    - Там не было сильной раскрутки, так что студия отделалась легким испугом. Я вообще был против продолжения. Но босс, который заправляет производством, мне сказал, что картину они будут делать - со мной или без меня. Ну, я и решил, раз уж я могу предложить хороший сценарий...

    ***

    Два человека завтракают в Беверли-Хиллз, и мы сразу понимаем, что это профессионалы Голливуда. Может, они пустозвоны (может, и нет), но мы немедленно воспринимаем их в контексте прозы Леонарда; мы их приветствуем с распростертыми объятиями. Их разговор настолько естественен, что даже испытываешь грешное удовольствие, как человек, который вдруг подслушал интересный разговор. Мы даже получаем ощущение их характеров, хотя пока только в неясных штрихах. Это ведь в самом начале романа (на второй странице, точнее говоря), а Леонард - опытный профессионал. Он знает, что не надо все сразу. И все-таки: мы ведь что-то узнали о Томми, когда он заверял Чили, что “Добудь Лео” - картина не только потрясная, но и хорошая?
    Можно спросить себя: а действительно ли этот диалог соответствует жизни или только идее жизни, стереотипному представлению о деятелях Голливуда, голливудских ленчах, голливудских сделках? Вопрос прямой, а ответ - возможно, нет. Но все же диалог звучит для нашего уха правдиво Элмор Леонард в лучших своих вещах (а “Будь спок" хотя и занимательная вещь, но все же далеко не лучшая у Леонарда) способен на некоторый род уличной поэзии. Умение написать подобный диалог приходит с годами практики; искусство же - из творческого воображения, которое работает напряженно и с удовольствием.
    Как и в других областях беллетристики, ключ к написанию хорошего диалога - честность. Если вы честны в словах, которые сходят с уст ваших персонажей, вы увидите, что подставляетесь под приличный поток критики. Не проходит недели, чтобы я не получил по крайней мере одного рассерженного письма (обычно больше), где меня обзывают матерщинником, хамом, гомофобом, расистом, похабником или просто психопатом. В большинстве случаев у авторов этих писем душа вскипает от выражений в диалогах вроде: “Пора нам убывать из Додж-сити”, или “Мы тут хлопка не выращиваем, и ниггеры нам без надобности”, или “Ты куда лезешь, мудила грешный?"
    Моя мать, упокой Господь ее душу, не одобряла грубости и вообще подобных разговоров, она называла это “язык необразованных”. Но это не мешало ей завопить “Ой, бля!”, если случалось попасть "себе молотком по пальцу. И большинство смертных, христиан не менее, чем язычников, не задумаются сказать что-нибудь подобное (или посильнее), если собака сблюет на ковер или автомобиль соскользнет с домкрата. Очень важно говорить правду - от этого многое зависит, как чуть не сказал Уильям Кэрол Уильяме, когда писал про красную тачку.
    Если написанный вами диалог должен обладать звучанием и реализмом, которых так печально не хватает в “Войне Харта” - хорошем, впрочем, романе, - а он должен, то для этого необходимо точно воспроизводить, что говорит человек, попав себе молотком по пальцу. Если заменить мат простыми словами то этим будет нарушен непроизнесенный договор между автором и читателем - ваше обещание выражать чистую правду о том, как люди говорят и действуют.
    С другой стороны, может, кто-то из ваших персонажей (допустим, незамужняя старая тетушка главного героя) действительно сказала бы “ах ты сахар”, попав себе по пальцу. Вы будете знать, какое слово употребить, если знаете своих персонажей, а мы узнаем что-то о герое, что-то более живое и интересное. Смысл в том, чтобы каждый из действующих лиц говорил свободно, не оглядываясь на Легион Приличия или Кружок Христианских Читательниц. Поступать иначе - это не только бесчестно, но и трусливо, а писать беллетристику в Америке начала двадцать первого века - занятие не для трусливого интеллекта, тут уж можете мне поверить. Найдется еще куча цензоров, каждый прицепится к чему-то своему, но главный пункт у них один: чтобы ты видел мир так, как видят его они.., или хотя бы молчал в тряпочку о том, что ты видишь не так. Это адепты статус кво. Люди не обязательно плохие, но опасные, если вы верите в свободу интеллекта.
    А в принципе я согласен со своей матерью: грубость и вульгарность - действительно язык невежд и людей, словесно ограниченных. По большей части, по крайней мере - возможны исключения, вплоть до ненормативных афоризмов большой выразительности и силы. Эти фразы не годятся для гостиной, но они метки и живы.

    Нельзя хотеть быть писателем и не хотеть говорить правду. Речь, приятная или противная, есть характеристика персонажа, и, она может быть дыханием прохлады, свежего воздуха в комнате, которую некоторые люди предпочитают держать закупоренной. В конечном счете главный вопрос не имеет отношения к тому, рафинированная или похабная речь у ваших персонажей, важно только, как она звучит на странице и в ушах. Если вы хотите, чтобы она звучала правдиво, надо разговаривать самому. Что еще важнее, иногда надо заткнуться и слушать, как говорят другие.

    Глава 8

    Все, что я сказал о диалоге, относится и к созданию персонажей. В сухом остатке эта работа сводится к следующему: смотрите, как ведут себя люди вокруг вас, а потом правдиво рассказывайте, что видите. Бывает, вы замечаете, что ваш сосед ковыряет в носу, когда думает, что его никто не видит. Прекрасная деталь, но просто ее подметить - в этом мало толку, если вы не вставите ее в какой-то момент в свой рассказ.
    Так что, все литературные персонажи берутся прямо из жизни? Конечно, нет, по крайней мере не один к одному.
    И вы так лучше не делайте, если не хотите, чтобы вас затаскали по судам или в один прекрасный день просто пристрелили. Во многих романах, где персонажи имеют реальные прототипы вроде “Долины кукол”, они (персонажи) взяты почти целиком из жизни, но когда читатель наиграется в неизбежную угадайку “кто есть кто”, такие романы оставляют ощущение пустоты, набитой знаменитостями с витрин. Я прочел “Долину кукол”, как только она вышла (я тем летом подрабатывал на кухне одного летнего курорта), проглотил ее залпом, как все, наверное, кто эту книгу купил, но не могу толком вспомнить, о чем она.
    Для меня то, что происходит с героями по мере развития сюжета, зависит исключительно от того, что я узнаю о них, продвигаясь вперед, - иными словами, от того, как они развиваются. Иногда они развиваются слабо, иногда - очень сильно, и тогда они начинают влиять на ход сюжета, а не наоборот. Я всегда начинаю с чего-то ситуационного. Я не утверждаю, что это правильно, просто я всегда так работал. Но если вещь кончается точно так же, как началась, я считаю это неудачей, как бы интересна ни была она для меня или для других. Я считаю, что лучшие произведения всегда оказываются о людях, а не о событиях, то есть ими двигают характеры, а не ситуации. Но если выйти за пределы короткого рассказа (скажем, от двух до четырех тысяч слов), то я уже не очень верю в исследование характеров; по-моему, в конце концов главным становится сама история. А если вам нужно развитие характера, прочитайте какую-нибудь биографию или купите сезонный билет на представления театра местного колледжа. Поимеете все характеры, которые только захотите.
    И важно еще помнить, что в жизни никто не бывает “отрицательным персонажем", или “лучшим другом”, или “шлюхой с золотым сердцем”. В жизни каждый из нас считает себя главным героем, протагонистом, важной шишкой, камера на нас смотрит, подруга. Если вы учтете это в своей работе, то вам, может, и, не станет легче создавать блестящие характеры, но зато труднее будет создавать характеры одномерные, которыми кишит попсовая литература.
    Энни Уилкс, которая в “Мизери” держит в плену Пола Шелдона, нам кажется психопаткой, но важно помнить, что для себя она вполне разумна и рассудительна. Она на самом деле героиня, женщина в осаде, которая пытается выжить во враждебном мире, населенном наглыми отродьями. Мы видим ее опасные перепады настроений, но я старался никогда не говорить прямо: “В этот день у Энни было настроение депрессивное со склонностью к самоубийству” или “В этот день Энни была довольна”. Если я вынужден такое сказать - это поражение. Но если мне удается показать вам молчаливую женщину с грязными волосами, судорожно поглощающую конфеты и печенье, а вы заключите, что Энни находится в депрессивной фазе маниакально-депрессивного психоза, - это моя победа. И если у меня получается показать, пусть кратко, точку зрения Уилкс на мир, если я могу заставить вас понять ее безумие, то мне, быть может, удалось создать ее такой, что кто-то ей будет сочувствовать или даже отождествляться с нею А результат? Она еще страшнее, потому что реальнее. А изобрази я ее скрежещущей старой каргой, получилась бы просто очередная бумажная баба-яга. Это уже крупное поражение для меня и для читателя тоже Кому охота знакомиться с такой прокисшей мегерой? Этот вариант Энни Уилкс устарел уже тогда, когда только выходил “Волшебник из страны Оз”.
    Я думаю, честно было бы спросить: Пол Шелдон - это не я ли? Конечно, частично это я, только если вы будете писать, то сами увидите: каждый созданный вами персонаж - это частично вы сами. Когда вы спрашиваете себя, как поступит тот или иной персонаж в тех или иных обстоятельствах, ответ вы даете, исходя из того, что бы сделали (или не сделали, если речь идет об отрицательном герое) вы сами. К этим версиям самого себя вы добавляете новые черты характера, как прекрасные, так и мерзкие, подмеченные у других (например, у того типа, который ковыряет в носу, когда думает, что никто не видит). И есть еще третий элемент чистое и неограниченное воображение. Этот элемент позволил мне ненадолго стать сестрой-психопаткой, когда я писал “Мизери”. И быть Энни - это вовсе не было трудно. На самом деле это даже было интересно. Труднее, как ни странно, оказалось быть Полом. Он нормален, я нормален - никакого путешествия в Диснейленд.
    Роман “Мертвая зона” возник у меня из двух вопросов: может ли вообще политический убийца быть прав? И если да, можно ли сделать его главным героем романа? Положительным героем? Эти идеи вызвали к жизни политика с опасной нестабильностью, как мне казалось - человека, который карабкался по политической лестнице, показывая миру веселое честное лицо парня из народа, очаровывая избирателей тем, что отказывался играть по обычным правилам игры. (Тактика предвыборной кампании Грега Стилсона, как я вообразил ее себе двадцать лет назад, оказалась очень похожа на победную тактику Джесси Вентуры в борьбе за кресло губернатора Миннесоты. Слава Богу, что Вентура ни в каком другом смысле на Грега Стилсона не похож.) Главный герой “Мертвой зоны”, Джонни Смит, тоже обычный парень из народа, только Джонни не притворяется. Единственное, что его выделяет, - ограниченная способность видеть будущее, приобретенная в результате перенесенной в детстве катастрофы. Когда Джонни пожимает руку Грегу Стилсону в ходе избирательной кампании, у него появляется видение, как Стилсон становится президентом Соединенных Штатов и начинает третью мировую войну. Джонни приходит к выводу, что единственный способ это предотвратить, спасти мир - всадить Стилсону пулю в лоб. От всех параноидальных сумасшедших мистиков Джонни отличается только одним: он на самом деле видит будущее. Но разве не все они так говорят?
    Ситуация казалась мне крайней, ощущалась как поставленная вне закона. И я думал, что вещь получится, если я смогу сделать Джонни нормальным хорошим парнем, не превращая его в гипсового святого. То же самое и со Стилсоном, только наоборот: я хотел, чтобы он был по-настоящему мерзок и пугал читателя; и не только потому, что в нем ищет выхода тяга к насилию., но потому, что он так чертовски убедителен. Я хотел, чтобы читателя не оставляла мысль: “Этот тип сошел с рельсов - почему же никто этого не видит?” И то, что Джонни все-таки видит его суть, думал я, еще больше поставит читателя на сторону Джонни.
    Когда мы впервые встречаем потенциального убийцу, он везет свою девушку на сельский праздник, катается на карусели и играет на аттракционах. Что может быть нормальнее или симпатичнее? Тот факт, что он вот-вот сделает Саре предложение, еще больше привлекает нашу симпатию. Потом, когда Сара предлагает завершить чудесный день, впервые проведя вместе ночь, Джонни отвечает, что хотел бы подождать до свадьбы. Здесь я чувствовал, что иду по тонкому льду - я хотел, чтобы читатель воспринимал Джонни как человека искреннего и искренне влюбленного, как прямодушного парня, но не надутого ханжу. Чуть-чуть разбавить его поведение мне удалось, придав ему детское чувство юмора: он встречает Сару в светящейся маске для Хэллоуина (маска, как я надеялся, служит символом: ведь наверняка Джонни выглядит чудовищем, когда наставляет пистолет на кандидата Стилсона). “Все тот же добрый старый Джонни”, - смеется Сара, и когда они возвращаются с праздника на старом “фольксвагене” Джонни, я думаю, Джонни Смит уже наш друг, как нормальный средний американский парень, надеющийся жить долго и счастливо. Из тех парней, который возвратит вам бумажник с деньгами, если вы его оброните на улице, или остановится на дороге и поможет вам сменить проколотую шину. С тех самых пор, как в Техасе застрелили Джона Ф. Кеннеди, главным американским пугалом стал человек с винтовкой на чердаке. Я же хотел, чтобы этот человек стал другом читателя.
    С Джонни было трудно. Взять среднего человека и сделать его живым и интересным всегда трудно. С Грегом Стилсоном (как почти всегда с негодяями) было легче и куда интереснее. В самой первой сцене книги я хотел показать его раздвоенный и опасный характер. Так вот, за несколько лет до того, как включиться в гонку за место в Палате представителей от штата Нью-Гэмпшир, Стилсон, молодой коммивояжер, продает Библии в глубинке Среднего Запада. На одной ферме на него злобно рычит собака. Стилсон продолжает все так же дружелюбно улыбаться - Настоящий Американский Парень, - пока не убеждается, что дома никого нет. Тогда он брызжет собаке в морду слезоточивым газом и забивает ее ногами насмерть.
    Если мерить числом читательских откликов, то вводная сцена “Мертвой зоны” (моего первого бестселлера номер один в твердом переплете) была одним из величайших моих успехов. Она явно била по обнаженному нерву; меня затопил поток писем - в основном протестов против моей омерзительной жестокости к животным. Я отвечал на эти письма, что, а) Грег Стилсон - не настоящий; б) собака не настоящая; в) лично я никогда ботинком не тронул ни свою собаку, ни чью-нибудь вообще. Еще я указывал на вещь несколько менее очевидную: очень важно заметить, что Грегори Аммос Стилсон - человек очень опасный и очень хорошо умеющий маскироваться.
    Дальше я строил характеры Джонни и Грега в чередующихся сценах до самого их столкновения в конце книги, когда все решилось само по себе и, как я надеялся, самым неожиданным образом. Характеры протагониста и антагониста определились ходом сюжета, который я должен был изложить, - иными словами, формой самой окаменелости, найденного объекта. Моя работа (и ваша тоже, если вы решили, что это действенный подход к писательству) - добиться, чтобы действия этих вымышленных людей помогали развитию сюжета и при этом казались нам достоверными в свете того, что мы об этих людях знаем (конечно, и того, что мы знаем о жизни). Иногда негодяи сомневаются в себе (как бывает с Грегом Стилсоном), иногда они испытывают жалость (как Энни Уилкс). А иногда положительный герой пытается уклониться от правильного поступка, как Джонни Смит. И если вы сделаете свою работу, ваши персонажи оживут и начнут действовать сами по себе.
    avatar
    Мерлин
    Admin (Профессор Мерлин)
    Admin (Профессор Мерлин)

    НАГРАДЫ :

    Мужчина Сообщения : 914
    Дата регистрации : 2010-03-09
    Возраст : 23
    Откуда : Россия

    Re: Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле. ЧТО ТАКОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО

    Сообщение  Мерлин в Ср Фев 16, 2011 5:21 pm

    ****
    Глава 9

    Мы рассмотрели некоторые аспекты создания хороших произведений, и все приводят к одной центральной идее: упражнения бесценны (и должны доставлять удовольствия, ощущаясь совсем не как упражнения), а честность - незаменима. Искусство описания, диалога и развития характера в сухом остатке сводится к тому, чтобы ясно видеть или слышать и с той же ясностью описать виденное и слышанное (без использования избытка утомительных ненужных наречий).
    Есть, конечно, еще куча примочек и прибамбасов - ономатопея <звукоподражание.>, возрастающее повторение, поток сознания, внутренняя речь, изменение времен глаголов (очень модно писать рассказы, особенно короткие, в настоящем времени),, идея, темп и ритм (о них мы еще поговорим), и еще десятки других, которые все изложены - некоторые исчерпывающе - в курсах писательства и стандартных учебниках.
    Мое отношение ко всему этому очень простое. Все это стоит на столе, и надо использовать все, что улучшает качество письма и не становится на дороге у сюжета. Если любите аллитерацию фраз - рыцари мрака борются с силами света, - суйте ее, ради Бога, и посмотрите, как она выглядит на бумаге. Если она кажется по делу, пусть остается Если нет (эта мне лично кажется очень неудачной, гибрид Спиро Агню и Роберта Джордана) - что ж, не зря же у вас на машине есть клавиша DELETE.
    Совершенно нет необходимости быть ретроградом и консерватором, как нет и обязанности писать экспериментальную нелинейную прозу только потому, что заявляют, что роман как жанр мертв. Вам доступны и традиция, и модерн. Да, блин, пишите хоть вверх ногами, если хочется, или рисуйте пиктограммы. Но как ни делай, а приходит момент, когда надо оценить, что же ты написал и насколько хорошо. Я не верю, что рассказ или роман можно выпустить за пределы своего кабинета, если ты не уверен, что он в разумной степени дружествен к читателю. На всех читателей всегда не угодишь, даже на часть читателей всегда не угодишь, но можно угодить на часть читателей иногда. Все это есть на столе и до всего можно дотянуться. Пьянит такая мысль? По-моему, да. Пробуйте любую чертовщину, хоть до тошноты нормальную, хоть до омерзения извращенную. Если она по делу - отлично. Если нет - выбросите ее. Даже если нравится, выбрасывайте. Хемингуэй однажды сказал: “Нужно убивать своих любимых”, и он был прав.
    Я часто вижу возможности добавить аранжировку и орнаментирование, когда главная работа повествования выполнена. Иногда это бывает и раньше. Начав “Зеленую милю”, я вскоре понял, что мой главный герой - из тех невинных, которых казнят за чужие преступления, и тогда решил дать ему инициалы Дж. К. <J. С. - Jesus Christ (Иисус Христос).> - в честь самого знаменитого невинного человека всех времен. Я это видел у Фолкнера в романе “Свет в августе” (все еще мой самый любимый роман у Фолкнера), где жертвенный агнец носит имя Джо Кристмас. И потому обитатель камеры смертников Джон Боуэс получил имя Джон Коффи. Но до самого конца книги я не знал, останется жить мой Дж. К, или умрет. Я хотел оставить его в живых, потому что я любил его и жалел, но все равно решил, что инициалы Дж. К, так или иначе не помешают <Некоторые критики из-за инициалов Джона Коффи обвинили меня в примитивном символизме. А я хотел бы ответить: “Это вам что, ракетостроение?” В смысле, не приставайте, ребята. - Примеч. автора.>.
    Обычно я подобное вижу уже, когда вещь сделана. После этого я могу ее перечитать и поискать скрытые образы. , Если я их вижу (а как правило, вижу), я их могу включить во второй, более осознанный черновик вещи. Два примера, того, для чего нужны вторые черновики - символика и идея.
    Если вы в школе изучали символику белого цвета в “Моби Дике” или символику использования леса у Готорна в рассказах вроде “Молодой Гудмен Браун”, а после этих уроков чувствовали себя полным дураком, можете сейчас тоже защитным жестом взметнуть руки, затрясти головой и сказать: “Спасибо, не надо. Я это уже ел”.
    Погодите. Символика не обязательно должна быть трудной и безжалостно заумной. И она не обязана быть сплетена сознательно, как турецкий ковер, на котором расставляется мебель сюжета. Если вы согласны с концепцией сюжета как предмета, существующего до написания, окаменелости в грунте, то и символика должна существовать заранее, так? Просто еще одна косточка (или целый их набор) в ваших раскопках. Это если она там есть. А если ее нет, то что с того? Сама вещь ведь все равно существует?
    Если она есть и вы ее заметили, я считаю, что ее надо достать со всей возможной аккуратностью, оттереть от земли, пока она засверкает, а потом огранить, как гранит ювелир драгоценный камень.
    "Кэрри”, как я уже замечал, - это короткий роман о девушке, которая открыла у себя телекинетические способности: она умеет двигать предметы, просто думая о них. Во искупление безобразной сцены в душевой, в которой она принимала участие, одноклассница Кэрри Сьюэен Снелл уговаривает своего кавалера пригласить Кэрри на вечер старшеклассников. Их выбирают королем и королевой. Во время их чествования другая одноклассница Кэрри, противная Кристин Харгенсен, подстраивает Кэрри еще одну каверзу, на этот раз смертельную. Кэрри мстит, убивая своей телекинетической силой почти всех своих одноклассников (и собственную отвратительную мать) перед тем, как умереть самой. Вот и вся история, простая, как волшебная сказка. К ней не надо было, добавлять украшения, хотя я и вставил несколько эпистолярных интерлюдий (отрывки из вымышленных книг, дневниковые записи, письма, телеграммы) между фрагментами повествования. Частично это было сделано ради большего реализма (я думал тогда о “Войне миров” в радиопостановке Орсона Уэллса), но в основном потому, что первый вариант книги был чертовски коротким и вряд ли дотягивал до романа. Перечитав “Кэрри” перед тем, как приступить ко второй редакции, я заметил, что во все критические моменты присутствует кровь: завязка (паранормальные способности Кэрри проявляются во время ее первой менструации), кульминация (каверза, которую подстроили Кэрри на вечере, включала ведро свиной крови - “свиная кровь для свиньи”, как сказала Крис Харгенсен своему приятелю), и конец (Сью Снелл, девушка, которая пытается Кэрри помочь, обнаруживает, что она не беременна, как наполовину надеялась и наполовину боялась, - у нее начинается менструация).
    Конечно, в романах ужасов крови всегда полно - тем торгуем, так сказать. И все же в “Кэрри” кровь кажется мне больше чем случайными брызгами. Однако этот смысл не был создан сознательно. В работе над Кэрри я никогда не думал: “Ага, эта кровавая символика заработает мне очки у критиков” или “Ну, это уж точно введет мою книгу в библиотеку одного-другого колледжа!” Помимо всего прочего, писатель должен быть куда более сумасшедшим, чем я, чтобы думать, будто “Кэрри” хоть для кого-нибудь может быть интеллектуальным наслаждением.
    Но интеллектуальность там или что, а значение всей этой крови трудно было не заметить, когда я стал перечитывать залитый пивом и чаем первый вариант “Кэрри”. И потому я стал играть с идеей, образом и эмоциональными аллюзиями крови, пытаясь придумать побольше ассоциаций. Их было много, и почти все очень тяжеловесные. Кровь тесно связана с идеей жертвы, для молодых женщин она еще означает достижение физической зрелости и способности иметь детей, в христианской религии (и во многих других тоже) она символ одновременно и греха, и спасения. И наконец, она связана с передачей фамильных черт характера и способностей. Мы говорим, что такой вид или этакое поведение “у нас в крови”. Мы знаем, что это не совсем научно, что на самом деле это у нас в генах и спиралях ДНК, но так мы это сокращаем.
    Именно эта способность выражать сокращенно и заключать в себе смысл и делает символику такой интересной, полезной и - при правильном использовании - захватывающей. Можно сказать, что на самом деле это просто другой вид образного языка.
    Необходима ли она поэтому для вашего рассказа или романа? Конечно, нет, и на самом деле она может быть даже вредна, если ею слишком увлечься. Символика нужна, чтобы украсить и обогатить вещь, а не для того, чтобы создать смысл или искусственную глубину. Ведь не украшения и побрякушки создают вещь? Рассказ - это сам рассказ (Вам еще не надоело это слышать? Надеюсь, что нет, потому что я даже не начал уставать это повторять).
    Символика (как и все другие украшения) действительно служит полезной цели - это больше, чем хромировка на решетке. Она может служить фокусирующим прибором и для вас, и для читателя, помогая создавать более единую и приятную работу. Я думаю, что когда вы прочтете рукопись (а потом обсудите ее), вы увидите, есть ли в ней символика или ее возможность. Если нет, отложите прочтение. Но если есть, если символика действительно часть той окаменелости, которую вы раскапываете, - берите ее. Дураком будете, если не возьмете.

    Глава 6

    Описание - вот что делает читателя воспринимающим участником вашей истории. Хорошо описывать - это приобретенное умение, одна из главных причин, почему нельзя научиться писать, если не будешь читать много и писать много. И вопрос не только в том, как, вопрос еще и в том, сколько. Чтение поможет вам узнать сколько, но только стопы исписанной бумаги ответят на вопрос как. Обучиться этому можно только в работе.
    Описание начинается с визуализации того/что должен испытать читатель. Кончается оно вашим переводом того, что вы видите внутренним зрением, в слова на странице. Я уже говорил, что нам часто приходится слышать: “Знаешь, это так потрясающе (или так ужасно/странно/забавно).., просто описать не могу!” Так вот, если вы хотите добиться успеха как писатель, вы должны мочь описать, да еще и так, чтобы у вашего читателя мурашки побежали по коже от узнавания. Если вы это можете, ваш труд будет оплачен, и заслуженно.
    Скупое описание оставляет у читателя чувство смущения и близорукости, слишком подробное описание хоронит его под лавиной подробностей и образов - фокус в том, чтобы найти золотую середину. Важно еще знать, что описывать, а что оставить в стороне, пока вы делаете свою главную работу - рассказываете историю.
    Я не слишком в восторге от исчерпывающих описаний всех физических характеристик героев книги и их одежды (меня лично инвентаризация гардероба раздражает; если мне захочется прочитать описание шмоток, я закажу каталог универмага). Мне мало припоминается случаев, когда приходилось описывать внешний вид героев моих книг - я скорее предоставляю читателю домысливать лица, телосложение и одежду. Если я вам сообщаю, что Кэрри Уайт - изгой школы с плохим цветом лица и одета как типичная жертва, вы ведь можете додумать остальное? Мне не надо описывать вам прыщ за прыщом и юбку за юбкой. Все мы помним школьных отверженных, и если я описываю свою, это мешает вам представить то, что помните вы, и затрудняет связь понимания, которая между нами возникла. Описание начинается в воображении писателя, но кончиться должно в воображении читателя. Когда дело доходит до этого, писателю тут везет больше, чем создателю фильма, который почти всегда обречен показать слишком много.
    Я считаю, что место действия и текстура куда важнее, чтобы читатель действительно ощутил себя внутри книги, чем любые описания внешности участников. И я не думаю, что портрет должен быть кратчайшим путем к характеру. Так что избавьте меня, будьте добры, от героя с пронзительно-умными голубыми глазами, решительно выставленным подбородком, равно как и от надменно-высоких скул героини. Это все - плохая техника и ленивое письмо, аналог занудливых наречий.
    Для меня хорошее описание обычно состоит из нескольких точно выбранных деталей, которые заменяют все остальное. Как правило, это те детали, которые первые приходят на ум. И они точно пригодятся для начала. Если захотите, потом сможете их переменить, добавить, убрать - это можно, для того и придумано переписывание. Но, думается мне, вы сами поймете, что почти всегда первые увиденные детали - самые лучшие и точные. Следует помнить (и чтение прозы докажет вам это снова и снова, если у вас возникнут сомнения), что перебрать с описаниями так же легко, как и недобрать. Если не легче.
    У меня один из любимых нью-йоркских ресторанов - стейкхауз “Палм-Ту” на Второй авеню. Если мне понадобится поместить действие в “Палм-Ту”, я, естественно, буду писать о том, что знаю, как это было уже много раз. Перед тем как начать писать, я мысленно вызываю образ места действия, он выплывает из памяти и заполняет глаза разума, те глаза, которые становятся тем острее, чем чаще используются. Я называю это глазами разума, поскольку к этой фразе мы все привыкли, но на самом деле я хочу открыть все свои чувства. Этот поиск в памяти будет кратким, но интенсивным, вроде гипнотического воспоминания. И как настоящий гипноз, с каждой попыткой он будет становиться все легче и легче.
    Первые четыре момента, которые мне приходят на ум, когда я думаю о “Палм-Ту”, это: а) темнота бара и контрастирующая с ней яркость зеркала за баром, отражающего свет с улицы; б) опилки на полу; в) резкие мультяшные карикатуры на стенах; г) запах из кухни жарящихся бифштексов и рыбы.
    Если еще подумать, я вспомню больше (чего не вспомню, то домыслю - в процессе визуализации факты и вымысел равны), но больше и не надо. В конце концов не в Тадж-Махал пришли, и я вам это заведение не продаю. И вообще вспомним, что речь не про обстановку - я рассказываю историю, и всегда только это и важно. Не надо, чтобы меня (и вас) затащило в подробнейшее из описаний только потому, что его легко давать.
    С этой мыслью посмотрим на отрывок повествования, приводящий персонажа в “Палм-Ту”:

    ***
    Ярким летним днем без четверти четыре перед “Палм-Ту” остановилось такси. Билли расплатился, вышел на тротуар и быстро огляделся, ища Мартина, - Мартина не было. Довольный этим, Билли вошел внутрь.
    После яркого света Второй авеню в “Палм-Ту” было темно, как в пещере, только зеркало над баром отражало часть уличного сияния и переливалось во мраке миражом. Первый момент Билли больше ничего не видел, потом глаза стали привыкать. В баре было несколько человек, пьющих каждый в одиночку. Кроме них стоял там еще метрдотель в развязанном галстуке-“бабочке” и с засученными рукавами, обнажавшими волосатые руки, и трепался с барменом. Еще были рассыпанные на полу опилки, как заметил Билли, будто в двадцатых, а не в конце тысячелетия, когда в обжорках нельзя курить, уж тем более сплюнуть добрую порцию жвачки между ботинками. И плясали на стене мультяшные рисунки - карикатуры на местных политических деляг, репортеров, давно ушедших на пенсию или померших от белой горячки, знаменитостей, которых уже толком не узнать, - плясали от пола до самого потолка. В воздухе висел густой чад бифштексов и жареного лука. Все как всегда. Метрдотель выступил вперед:
    - Чем могу служить, сэр? Обед мы подаем только с шести, но в баре есть...
    - Я ищу Ричи Мартина, - перебил Билли.

    ***

    Прибытие Билли в такси - это действие, или развитие сюжета, если вам так больше нравится. Когда он входит, начинается почти чистое описание. Я вставил в него почти все детали, которые мне первыми пришли на ум, когда я начал вспоминать “Палм-Ту”, и кое-что я добавил - например, удачно получился метрдотель возле бара. Мне нравятся этот развязанный галстук-“бабочка” и волосатые руки из-под засученных рукавов. Вроде фотографии. Только запах рыбы не попал в описание, да и то потому, что его перебил запах лука.
    Потом мы возвращаемся к действию (метрдотель выходит вперед) и к диалогу. Но зато теперь нам ясно видна окружающая обстановка. Я мог добавить еще ворох подробностей - теснота комнаты, голос Тони Бенетта из стереосистемы, наклейку команды “янки” на кассе бара - а зачем? Когда дело касается описания, скромный обед не хуже пира. Нам только надо знать, нашел ли Билли Ричи Мартина - ради этого мы и заплатили свои кровные двадцать четыре бакса. Лишние детали обстановки забегаловки замедлят ход действия, быть может, настолько, что порвут уловляющие читателя тенета, которые сплетает хорошая беллетристика. Очень часто читатель откладывает книгу в сторону, потому что “заскучал”. А скука возникла оттого, что писатель, зачарованный собственным умением описывать, забыл о самом главном: мяч должен катиться дальше. Если читатель хочет узнать про “Палм-Ту” подробнее, чем есть в повествовании, пусть зайдет туда, когда будет в Нью-Йорке, или выпишет себе рекламный проспект. Я здесь уже много чернил затратил на объяснение, что "Палм-Ту” будет основной сценой моего рассказа. Если это окажется не так, с моей стороны будет не глупо в следующем варианте сократить все эти описания до пары строк. И нельзя будет их оставить на том основании, что они хороши: они обязаны быть хорошими, раз мне за это платят. Но платят мне не за то, чтобы я относился к себе снисходительно.
    В главном абзаце описания “Палм-Туо есть фразы простые (“несколько человек, пьющих каждый в одиночку”) и описания намного более образные (зеркало, переливающееся во мраке, как мираж). Годятся и те, и другие, но мне лично больше нравятся образные. Использование иронии и прочих образных средств - одно из главных удовольствий беллетристики - и для читателя, и для писателя. Ирония, если она к месту, радует как встреча со старым другом в обществе незнакомых. Сопоставление двух с виду не связанных предметов - помещения бара и пещеры - позволяет увидеть знакомые вещи под новым углом (Хотя “темный, как пещера” не слишком поражает воображение - мы это наверняка уже слышали. Это, честно говоря, несколько лениво, не то чтобы совсем штамп, но около того). Даже если результатом будет не столько красота, сколько ясность, мне кажется, автор и читатель вместе творят что-то вроде чуда. Может быть, сказано слишком сильно, но таково мое мнение.
    Но если сравнение или метафора не срабатывают, результат бывает иногда смешон, а чаще неприятен. Недавно мне привелось прочесть фразу из готовящегося к печати романа, который я предпочитаю не называть: “Он флегматично сидел возле трупа, ожидая патологоанатома терпеливо, как ждет посетитель ресторана сандвича с индейкой”. Если здесь и есть проясняющая связь, я ее не вижу. И потому я закрыл книгу, не став читать дальше. Если писатель знает, что делает, я иду с ним. Если нет.., в общем, мне уже за пятьдесят, и еще много книг надо прочесть. Терять время на плохо написанные мне не хочется.
    Этакое дзенское сравнение - всего лишь одна из волчьих ям образного языка. Чаще всего попадается - и это, как правило, связано с тем, что автор мало читает - применение штампованных метафор, сравнений и образов. Он бежал, как ошпаренный, она была прекрасна, как весна, Боб дрался, как тигр.., не тратьте мое время (и вообще ничье) на подобные банальности. Вы сами при этом выглядите либо ленивым, либо невежественным. Ни то, ни другое свойство ничего хорошего к вашей репутации писателя не добавит.
    Кстати говоря, мои любимые сравнения происходят из крутых детективов 40 - 50-х годов и литературного наследства десятицентовых книжонок. Среди них есть такие, как “Темно было, как в заднице у сотни негров” (Джордж. В Хиггинс) и “Я закурил сигарету, на вкус напомнившую портянку ассенизатора” (Раймонд Чандлер).
    Ключ к хорошему описанию - начать с того, чтобы ясно увидеть, а закончить тем, чтобы ясно описать, используя свежие образы и простой словарь. Свои первые уроки в этом отношении я получил от чтения Чандлера, Хэммета и Росса Макдональда; а еще больше уважения к силе сжатого описательного языка я получил от чтения Т. С. Эллиота (эти иззубренные когти, скребущие дно океана, эти кофейные ложки) и Уильяма Кэрола Уильямса (белые цыплята, красная тачка, перья в ящике со льдом, такие сладкие и такие холодные).
    Как и в других областях искусства повествования, тренировка улучшает умение, но никогда не дает совершенства. Да и с чего бы? Что тогда будет за радость писать? Упражняйтесь в этом искусстве и всегда напоминайте себе, что ваша задача - сказать то, что вы видите, а потом продолжать рассказ.

    Глава 7

    Давайте поговорим еще чуть-чуть о диалоге - звуковой дорожке нашей программы. Именно диалог дает вам возможность услышать голоса героев, и ничто другое не позволяет так определить их характеры - только дела людей говорят о них больше, чем их слова, и разговор - вещь коварная: часто они (говорящие) показывают себя другим с неожиданной стороны, сами того не зная.
    Вы скажете, что можно прямо изложить: так и так, главный герой, мистур Бате, никогда в школе особо не успевал, и даже не слишком много вообще туда ходил, но то же самое можно показать куда живее через его речь.., а одно из главных правил хорошей беллетристики таково: никогда не рассказывай того, что можешь показать.

    ***

    - А ты как думаешь? - спросил мальчик, рисуя палочкой в пыли. Он рисовал то ли мячик, то ли планету, то ли просто кружок. - Ты тоже думаешь, что Земля вертится вокруг солнца, как они говорят?
    - Не знаю, что там они говорят, - ответил мистур Бате. - Никогда не учил, что там говорят те или эти. Они каждый талдычат свое, пока у тебя голова кругом не пойдет и паритет не потеряешь.
    - Что такое паритет? - спросил мальчик.
    - Вечно у тебя дурацкие вопросы! - воскликнул мистур Бате, выхватил у мальчика палочку и переломил. - Паритет бывает у тебя в животе, когда есть пора! Если ты не больной. А еще говорят, что это я необразованный!
    - А, аппетит, - спокойно сказал мальчик и снова начал рисовать теперь уже пальцем.
    Хорошо сделанный диалог показывает, умен персонаж или глуп (мистур Бате, который не может сказать “аппетит”, не обязательно дурак; чтобы составить суждение на эту тему, надо его еще послушать), честен или плутоват, интересен или скучен. Хороший диалог, вроде тех, что написаны Джорджем В. Хиггинсом, Питером Штраубом или Грэмом Грином, приятно читать, а плохой диалог - это скука смертная.
    Разные писатели пишут диалоги с разным уровнем мастерства. Вы можете повысить свою квалификацию в этой области, но, как сказал один великий человек (на самом деле это был Клинт Иствуд): “Человек должен знать свои пределы”. Г.П. Лавкрафт был гений в смысле написания макабрических рассказов, но диалоги писал ужасно. Кажется, он и сам это знал, потому что среди миллиона слов его прозы на диалог приходится меньше пяти тысяч. Вот пример из “Цвета вне пространства”, где умирающий фермер описывает инопланетное существо, проникшее в его колодец, и по нему видно, какие были у Лавкрафта трудности с диалогом. Знаете, ребята, никто так не, разговаривает, даже на смертном одре.

    ***

    - Ничто.., ничто.., цвет.., он горит.., холодный и мокрый.., но горит.., он живет в колодце.., я его видел.., вроде дыма.., как цветы были прошлой весной.., колодец ночью светился.., все живое.., высасывает жизнь из всего.., в камне.., наверное, из камня.., все вокруг каменело.., не знаю, чего он хочет.., люди из колледжа вокруг копали в камне.., тот же цвет.., тот же самый, как цветы.., семена.., я видел это на той неделе.., он пробивается в голову и тебя хватает.., поджигает.., откуда-то он из оттуда, где все не так.., один прохвессор так говорил...

    ***

    И тэдэ и тэпэ, в тщательно построенных эллиптических выбросах информации. Трудно сказать, что же не так в диалоге Лавкрафта, но одно очевидно: он окостенелый и безжизненный, отороченный сельским просторечием (“прохвессор”). Когда диалог хорош, мы это чувствуем. Когда он плох, тоже чувствуем - он дерет ухо, как расстроенная гитара.
    Лавкрафт, как ни погляди, был одновременно и чванливым, и застенчивым (заодно еще и махровым расистом - его вещи начинены зловещими неграми и хитроумными евреями, насчет которых всегда рассуждал мой дядя Орен после четвертой-пятой кружки); из тех писателей, которые ведут обширную переписку, но плохо ладят с людьми. Доживи он до нынешних времен, он бы лучше всего себя чувствовал в интернетовских чатах. Диалог - это искусство, которое лучше всего дается людям, кто получает удовольствие, говоря с людьми и слушая их - особенно слушая, воспринимая акценты, ритмы, диалекты и сленги различных групп. Одиночки вроде Лавкрафта зачастую пишут диалоги плохо или с той тщательностью, с которой пишет человек на не родном ему языке.
    Не знаю, одинок ли современный романист Джон Катценбах, но в его романе “Война Харта” диалог замечательно плох. Катценбах - из тех романистов, которые преподавателей творческого письма выводят из себя. Он замечательный рассказчик, но его прозу портят две вещи: самоповторения (исправимый недостаток) и полное отсутствие слуха к разговору (недостаток, вряд ли исправимый). “Война Харта” - детективная история об убийстве в лагере военнопленных во время Второй мировой войны - идея хорошая, но в руках Катценбаха - проблематичная, когда он начинает ее готовить. Вот разговор командира эскадрильи Филипа Прайса с товарищами перед тем, как немецкое начальство шталага “Люфт-13” его уводит, не для репатриации, как они уверяют, но чтобы расстрелять в лесу.

    ***

    Филип снова притянул к себе Томми.
    - Томми! - шепнул он. - Это не совпадение! Все не так, как с виду! Копай глубже! Спаси его, парень, спаси! Я сейчас еще сильнее верю, что Скотт невиновен!.. Ребята, вы остаетесь теперь сами по себе. И помните: я верю, что вы выживете! Выживете во что бы то ни стало!
    Он повернулся обратно к немцам:
    - К вашим услугам, хаултман, - сказал он с неожиданной спокойной решимостью. - Я готов. Делайте со мной, что решили.
    То ли Катценбах не понимает, что каждая фраза командира эскадрильи - клише из военных фильмов конца сороковых годов, то ли сознательно использует это сходство, чтобы пробудить у читателя сочувствие, грусть или даже ностальгию. Как бы то ни было, это не срабатывает. Единственное чувство, пробуждаемое этим отрывком, - недоверчивое нетерпение. Ты только и думаешь, видел ли это редактор, а если да, что же остановило синий карандаш в его руке. Учитывая значительный талант Катценбаха в других областях, его неудача с диалогом укрепляет меня в мысли, что написание хорошего диалога - искусство не меньше, чем ремесло.
    Кажется, авторы хороших диалогов рождаются на свет с чутким ухом, как бывают музыканты и певцы с абсолютным слухом. Вот отрывок из романа “Будь спок” Элмора Леонарда. Его можно сравнить с отрывками Лавкрафта и Катценбаха и прежде всего отметить, что здесь идет настоящий обмен, а не монологи по очереди.

    ***

    Чили.., снова поднял глаза, когда Том спросил:
    - У тебя дела нормально?
    - Ты хочешь знать, как я вообще живу?
    - Нет, я насчет твоего бизнеса. Как там? Я знаю, что у тебя получилось “Добудь Лео” - потрясная картина, просто потрясная. И даже знаешь, что я тебе скажу? Хорошая вещь. Но продолжение - как оно называлось?
    - “Провались”.
    - Ага, так оно и вышло. Я не успел его посмотреть, как оно исчезло.
    - Там не было сильной раскрутки, так что студия отделалась легким испугом. Я вообще был против продолжения. Но босс, который заправляет производством, мне сказал, что картину они будут делать - со мной или без меня. Ну, я и решил, раз уж я могу предложить хороший сценарий...

    ***

    Два человека завтракают в Беверли-Хиллз, и мы сразу понимаем, что это профессионалы Голливуда. Может, они пустозвоны (может, и нет), но мы немедленно воспринимаем их в контексте прозы Леонарда; мы их приветствуем с распростертыми объятиями. Их разговор настолько естественен, что даже испытываешь грешное удовольствие, как человек, который вдруг подслушал интересный разговор. Мы даже получаем ощущение их характеров, хотя пока только в неясных штрихах. Это ведь в самом начале романа (на второй странице, точнее говоря), а Леонард - опытный профессионал. Он знает, что не надо все сразу. И все-таки: мы ведь что-то узнали о Томми, когда он заверял Чили, что “Добудь Лео” - картина не только потрясная, но и хорошая?
    Можно спросить себя: а действительно ли этот диалог соответствует жизни или только идее жизни, стереотипному представлению о деятелях Голливуда, голливудских ленчах, голливудских сделках? Вопрос прямой, а ответ - возможно, нет. Но все же диалог звучит для нашего уха правдиво Элмор Леонард в лучших своих вещах (а “Будь спок" хотя и занимательная вещь, но все же далеко не лучшая у Леонарда) способен на некоторый род уличной поэзии. Умение написать подобный диалог приходит с годами практики; искусство же - из творческого воображения, которое работает напряженно и с удовольствием.
    Как и в других областях беллетристики, ключ к написанию хорошего диалога - честность. Если вы честны в словах, которые сходят с уст ваших персонажей, вы увидите, что подставляетесь под приличный поток критики. Не проходит недели, чтобы я не получил по крайней мере одного рассерженного письма (обычно больше), где меня обзывают матерщинником, хамом, гомофобом, расистом, похабником или просто психопатом. В большинстве случаев у авторов этих писем душа вскипает от выражений в диалогах вроде: “Пора нам убывать из Додж-сити”, или “Мы тут хлопка не выращиваем, и ниггеры нам без надобности”, или “Ты куда лезешь, мудила грешный?"
    Моя мать, упокой Господь ее душу, не одобряла грубости и вообще подобных разговоров, она называла это “язык необразованных”. Но это не мешало ей завопить “Ой, бля!”, если случалось попасть "себе молотком по пальцу. И большинство смертных, христиан не менее, чем язычников, не задумаются сказать что-нибудь подобное (или посильнее), если собака сблюет на ковер или автомобиль соскользнет с домкрата. Очень важно говорить правду - от этого многое зависит, как чуть не сказал Уильям Кэрол Уильяме, когда писал про красную тачку.
    Если написанный вами диалог должен обладать звучанием и реализмом, которых так печально не хватает в “Войне Харта” - хорошем, впрочем, романе, - а он должен, то для этого необходимо точно воспроизводить, что говорит человек, попав себе молотком по пальцу. Если заменить мат простыми словами то этим будет нарушен непроизнесенный договор между автором и читателем - ваше обещание выражать чистую правду о том, как люди говорят и действуют.
    С другой стороны, может, кто-то из ваших персонажей (допустим, незамужняя старая тетушка главного героя) действительно сказала бы “ах ты сахар”, попав себе по пальцу. Вы будете знать, какое слово употребить, если знаете своих персонажей, а мы узнаем что-то о герое, что-то более живое и интересное. Смысл в том, чтобы каждый из действующих лиц говорил свободно, не оглядываясь на Легион Приличия или Кружок Христианских Читательниц. Поступать иначе - это не только бесчестно, но и трусливо, а писать беллетристику в Америке начала двадцать первого века - занятие не для трусливого интеллекта, тут уж можете мне поверить. Найдется еще куча цензоров, каждый прицепится к чему-то своему, но главный пункт у них один: чтобы ты видел мир так, как видят его они.., или хотя бы молчал в тряпочку о том, что ты видишь не так. Это адепты статус кво. Люди не обязательно плохие, но опасные, если вы верите в свободу интеллекта.
    А в принципе я согласен со своей матерью: грубость и вульгарность - действительно язык невежд и людей, словесно ограниченных. По большей части, по крайней мере - возможны исключения, вплоть до ненормативных афоризмов большой выразительности и силы. Эти фразы не годятся для гостиной, но они метки и живы.

    Нельзя хотеть быть писателем и не хотеть говорить правду. Речь, приятная или противная, есть характеристика персонажа, и, она может быть дыханием прохлады, свежего воздуха в комнате, которую некоторые люди предпочитают держать закупоренной. В конечном счете главный вопрос не имеет отношения к тому, рафинированная или похабная речь у ваших персонажей, важно только, как она звучит на странице и в ушах. Если вы хотите, чтобы она звучала правдиво, надо разговаривать самому. Что еще важнее, иногда надо заткнуться и слушать, как говорят другие.

    Глава 8

    Все, что я сказал о диалоге, относится и к созданию персонажей. В сухом остатке эта работа сводится к следующему: смотрите, как ведут себя люди вокруг вас, а потом правдиво рассказывайте, что видите. Бывает, вы замечаете, что ваш сосед ковыряет в носу, когда думает, что его никто не видит. Прекрасная деталь, но просто ее подметить - в этом мало толку, если вы не вставите ее в какой-то момент в свой рассказ.
    Так что, все литературные персонажи берутся прямо из жизни? Конечно, нет, по крайней мере не один к одному.
    И вы так лучше не делайте, если не хотите, чтобы вас затаскали по судам или в один прекрасный день просто пристрелили. Во многих романах, где персонажи имеют реальные прототипы вроде “Долины кукол”, они (персонажи) взяты почти целиком из жизни, но когда читатель наиграется в неизбежную угадайку “кто есть кто”, такие романы оставляют ощущение пустоты, набитой знаменитостями с витрин. Я прочел “Долину кукол”, как только она вышла (я тем летом подрабатывал на кухне одного летнего курорта), проглотил ее залпом, как все, наверное, кто эту книгу купил, но не могу толком вспомнить, о чем она.
    Для меня то, что происходит с героями по мере развития сюжета, зависит исключительно от того, что я узнаю о них, продвигаясь вперед, - иными словами, от того, как они развиваются. Иногда они развиваются слабо, иногда - очень сильно, и тогда они начинают влиять на ход сюжета, а не наоборот. Я всегда начинаю с чего-то ситуационного. Я не утверждаю, что это правильно, просто я всегда так работал. Но если вещь кончается точно так же, как началась, я считаю это неудачей, как бы интересна ни была она для меня или для других. Я считаю, что лучшие произведения всегда оказываются о людях, а не о событиях, то есть ими двигают характеры, а не ситуации. Но если выйти за пределы короткого рассказа (скажем, от двух до четырех тысяч слов), то я уже не очень верю в исследование характеров; по-моему, в конце концов главным становится сама история. А если вам нужно развитие характера, прочитайте какую-нибудь биографию или купите сезонный билет на представления театра местного колледжа. Поимеете все характеры, которые только захотите.
    И важно еще помнить, что в жизни никто не бывает “отрицательным персонажем", или “лучшим другом”, или “шлюхой с золотым сердцем”. В жизни каждый из нас считает себя главным героем, протагонистом, важной шишкой, камера на нас смотрит, подруга. Если вы учтете это в своей работе, то вам, может, и, не станет легче создавать блестящие характеры, но зато труднее будет создавать характеры одномерные, которыми кишит попсовая литература.
    Энни Уилкс, которая в “Мизери” держит в плену Пола Шелдона, нам кажется психопаткой, но важно помнить, что для себя она вполне разумна и рассудительна. Она на самом деле героиня, женщина в осаде, которая пытается выжить во враждебном мире, населенном наглыми отродьями. Мы видим ее опасные перепады настроений, но я старался никогда не говорить прямо: “В этот день у Энни было настроение депрессивное со склонностью к самоубийству” или “В этот день Энни была довольна”. Если я вынужден такое сказать - это поражение. Но если мне удается показать вам молчаливую женщину с грязными волосами, судорожно поглощающую конфеты и печенье, а вы заключите, что Энни находится в депрессивной фазе маниакально-депрессивного психоза, - это моя победа. И если у меня получается показать, пусть кратко, точку зрения Уилкс на мир, если я могу заставить вас понять ее безумие, то мне, быть может, удалось создать ее такой, что кто-то ей будет сочувствовать или даже отождествляться с нею А результат? Она еще страшнее, потому что реальнее. А изобрази я ее скрежещущей старой каргой, получилась бы просто очередная бумажная баба-яга. Это уже крупное поражение для меня и для читателя тоже Кому охота знакомиться с такой прокисшей мегерой? Этот вариант Энни Уилкс устарел уже тогда, когда только выходил “Волшебник из страны Оз”.
    Я думаю, честно было бы спросить: Пол Шелдон - это не я ли? Конечно, частично это я, только если вы будете писать, то сами увидите: каждый созданный вами персонаж - это частично вы сами. Когда вы спрашиваете себя, как поступит тот или иной персонаж в тех или иных обстоятельствах, ответ вы даете, исходя из того, что бы сделали (или не сделали, если речь идет об отрицательном герое) вы сами. К этим версиям самого себя вы добавляете новые черты характера, как прекрасные, так и мерзкие, подмеченные у других (например, у того типа, который ковыряет в носу, когда думает, что никто не видит). И есть еще третий элемент чистое и неограниченное воображение. Этот элемент позволил мне ненадолго стать сестрой-психопаткой, когда я писал “Мизери”. И быть Энни - это вовсе не было трудно. На самом деле это даже было интересно. Труднее, как ни странно, оказалось быть Полом. Он нормален, я нормален - никакого путешествия в Диснейленд.
    Роман “Мертвая зона” возник у меня из двух во
    avatar
    Мерлин
    Admin (Профессор Мерлин)
    Admin (Профессор Мерлин)

    НАГРАДЫ :

    Мужчина Сообщения : 914
    Дата регистрации : 2010-03-09
    Возраст : 23
    Откуда : Россия

    Re: Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле. ЧТО ТАКОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО

    Сообщение  Мерлин в Ср Фев 16, 2011 5:22 pm

    ***
    Глава 10
    То же самое относится к идее. Курсы писателей и литераторов до утомления возятся с идеей, считая ее самой священной из всех священных хоров, но на самом деле она (не ужасайтесь?) - дело не слишком важное. Если вы писали роман, неделями и месяцами вылавливая его слово за словом, то ради книги и ради себя необходимо откинуться назад (или пойти как следует прогуляться), закончив ее, и спросить себя, зачем вообще было трудиться - зачем надо было тратить все это время, почему это так важно.
    Когда пишешь книгу, день за днем разглядываешь и определяешь деревья. Когда закончишь, надо отойти назад и взглянуть на лес. Не каждая книга должна быть набита символикой, иронией или мелодичным языком (все-таки не зря это называется прозой), но мне кажется, что каждая книга - по крайней мере та, которая стоит чтения - должна быть о чем-то. Смысл работы над первым вариантом или сразу после него - понять, о каком именно “чем-то” эта ваша книга. Смысл, или один из смыслов, работы над вторым-вариантом - сделать это “что-то” более ясным. Могут потребоваться большие изменения или пересмотры. Выгода для вас и вашего читателя - в большей ясности и большей цельности вещи. Это никогда не подводит.
    Книга, которая потребовала от меня больше всего времени, - “Противостояние”. И ее же мои давние читатели считают лучшей (есть что-то удручающее в таком едином мнении, что свою лучшую работу ты написал двадцать лет назад, но мы сейчас не об этом). Первый вариант я закончил через шестнадцать месяцев после начала. “Противостояние” заняло особенно много времени, потому что оно чуть не сдохло на третьем заходе по пути к дому.
    Я хотел написать обширный роман с множеством действующих лиц - фантастический эпос, если получится, и для этой цели использовал повествование, расширяющее перспективу, добавляя заметное действующее лицо в каждую главу длинной первой части. Таким образом, глава первая касалась Стюарта Редмена, фабричного рабочего из Техаса, глава вторая - Фрэн Голдсмит, беременной студентки из штата Мэн, а потом возвращалась к Стюарту, глава третья начиналась с Ларри Андервуда, рок-певца из Нью-Йорка, потом снова появлялась Фрэн, потом Стюарт Редмен.
    У меня был план связать всех этих действующих лиц, хороших, плохих и мерзких, в двух местах: в Боулдере и в Лас-Вегасе. Я думал, что дело может кончиться войной между ними. В первой половине книги еще рассказывалось об искусственном вирусе, который пожаром расходится по Америке и миру, стирая с лица Земли девяносто девять процентов человечества и бесповоротно разрушая нашу технологическую культуру.
    Эту вещь я писал примерно в конце так называемого энергетического кризиса семидесятых, и было у меня прекрасное видение мира, уничтоженного за одно страшное инфицированное лето (на самом деле меньше чем за месяц). Вид этот был панорамным, подробным, мирового масштаба и (для меня по крайней мере) захватывающим. Редко мне случалось видеть так ясно глазами воображения - от автомобильной пробки, закупорившей мертвый туннель Линкольна в Нью-Йорке, до непонятного нацистского возрождения Лас-Вегаса под недреманным (и зачастую заинтересованным) красным оком Рэндолла Флэгга. Это звучит страшно и на самом деле страшно, но для меня эти видения были как-то странно оптимистичны. Ни тебе энергетических кризисов, ни голода, ни резни в Уганде, больше не будет ни кислотных дождей, ни озоновых дыр. Финчта, как и бряцание ядерной супермощью, и уж точно как перенаселение. Вместо этого разметанным остаткам человечества дается шанс начать заново в Богоцентричном мире, куда вернулись чудеса, волшебство и пророчества. Сюжет мне нравился. Мне нравились персонажи. И все же настал момент, когда я больше не мог писать, потому что не знал, что писать. Как паломник в эпопее Джона Баньяна, я пришел туда, где потерял прямой путь. Не я первый из писателей нашел это страшное место и, уж конечно, не последний. Это страна писательского затыка.
    Будь у меня тогда написано триста страниц, а не пятьсот, я бы, наверное, бросил “Противостояние” и занялся бы чем-нибудь другим - видит Бог, мне это было бы не впервые. Но пятьсот страниц - это слишком крупное вложение как времени, так и творческой энергии, и оказалось невозможно его просто выбросить. И еще был тихий голосок, который мне шептал, что книга по-настоящему хорошая, и если я ее не кончу, буду жалеть всю жизнь. И потому я не занялся новой работой, а стал совершать далекие прогулки (привычка, которая через двадцать лет вышла мне боком). На эти прогулки я брал с собой книгу или журнал, по редко когда открывал их, как бы ни было мне скучно смотреть на те же самые старые деревья и на тех же сварливых соек и белок. Скука может быть отличным лекарством для человека в творческом затыке. Так я и гулял, скучая и думая о своей гигантской неподъемной рукописи.
    Шли недели, а я никуда со своими мыслями не пришел - все это казалось слишком трудным, слишком чертовски сложным. Я запустил слишком много сюжетных линий, и они были готовы вот-вот перегрызться. Я вертел эту проблему так и сяк и однажды, когда я ни о чем особо не думал, пришел ответ. Он пришел целиком и полностью - в подарочном целлофане, можно сказать, одной яркой вспышкой. Я побежал домой и быстро занес его на бумагу - единственный раз в своей жизни, потому что боялся забыть.
    Я увидел, что у меня хоть Америка и опустошена чумой, мир романа опасно перенаселен - истинная Калькутта. Я понял, что принятое мной решение очень похоже на то, которое запустило действие, - правда, вместо эпидемии взрыв, но все же быстрый, сильный разрез гордиева узла. Я пошлю выживших из Боулдера на запад в Лас-Вегас в поход за спасением - они пойдут сразу, без припасов и без плана, как библейские персонажи, ищущие откровения или знания воли Божией. В Вегасе они встретятся с Флэггом, и тут и хорошие, и плохие будут вынуждены действовать.
    Только что у меня не было ничего этого - и вот есть все. Если есть что-то в работе писателя, что нравится мне больше всего остального, - так это внезапное озарение, когда видишь, как все складывается вместе. Я слышал, что это называется “мышление поверх кривой”. Как это ни назови, а я записал две страницы заметок в лихорадке возбуждения и потом два или три дня вертел все это в уме, выискивая течи и дыры (и вырабатывая поток повествования, которое потребовало еще двух персонажей, подкладывающих бомбу в шкаф одного из главных действующих лиц), но делал это в основном из чувства “слишком это хорошо, чтобы быть правдой”. Слишком или не слишком, а я знал, что это правда и есть, еще в самый момент откровения: бомба в шкафу Ника Андроса решала все мои проблемы сюжета. Книга добежала до конца за девять недель.
    Потом, когда первый вариант “Противостояния” был дописан, я смог лучше разобраться, что же застопорило меня так намертво в середине работы. Куда проще было думать без этого голоса в голове, который постоянно орал: “Книги не будет! Черт, пятьсот страниц, и книги не будет! Тревога! ТРЕВОГА!” Я также смог проанализировать, что помогло мне двигаться дальше и оценить иронию ситуации: я спас книгу, разнеся в клочья половину главных персонажей (в конце концов получилось два взрыва: тот, который в Боулдере, был уравновешен такой же диверсией в Лас-Вегасе).
    Истинным источником моего недомогания, как я решил, было то, что после чумы мои действующие лица из Боулдера - положительные герои - начинали тот же самый старый технологический путь к смерти. Первые неуверенные коротковолновые передачи, скликающие людей в Боулдер, скоро привели бы к появлению телевидения, а уж тут недалеко и до междугородных телефонов. То же самое с электростанциями. Очень быстро мои ребята в Боулдере сообразили бы, что узнавать волю Бога, который их пощадил, куда менее важно, чем снова запустить холодильники и кондиционеры. В Вегасе Рэндолл Флэгг и его ребята учились заново водить реактивные бомбардировщики и зажигать свет, но это было нормально, ожидаемо - они же отрицательные. Остановило же меня на каком-то уровне подсознания то, что хорошие и плохие начинали выглядеть опасно одинаково, а дало мне возможность продолжать осознание, что положительные герои начали поклоняться электронному золотому тельцу, и им нужна встряска. Бомба в шкафу отлично подойдет.
    Все это навело меня на мысль, что насилие как решение вплетено в натуру человека проклятой красной нитью. Это и стало идеей “Противостояния”, и второй вариант я писал, твердо держа это в памяти. Снова и снова действующие лица (отрицательные, как Ллойд Хенрейд, и положительные, как Стью Редмен и Ларри Андервуд) поминают тот факт, что “вся эта дрянь (то есть оружие массового поражения) валяется вокруг и ждет, чтобы ее подобрали”. Когда боулдериты предлагают - из лучших намерений - возвести заново все ту же неоновую Вавилонскую башню, их уничтожает большее насилие. Люди, подкладывающие бомбу, делают то, что им велел Рэндолл Флэгг, но не зря говорит мать Абигайль, оппонент Флэгга: “Все служит воле Господа”. Если это правда - а в контексте “Противостояния” это действительно так, - то бомба просто суровое послание того, кто наверху, способ сказать: “Я вас дотащил досюда не для того, чтобы вы взялись за старое”.
    Ближе к концу романа (в первой, начальной редакции это и был конец) Фрэн спрашивает Стюарта Редмена, есть ли вообще надежда, будут ли когда-нибудь люди извлекать уроки из своих ошибок. Стью отвечает “не знаю” и замолкает. Во времени романа эта пауза занимает ровно столько, сколько нужно читателю, чтобы перевести глаза на следующую строку. В кабинете писателя она длилась куда дольше. Я искал в уме и в душе что-нибудь, что мог бы еще добавить Стью, какое-то разъяснение. Я хотел найти его, потому что в этот момент, если и ни в один другой, Стью говорил за меня. Однако в конце Стью только повторяет уже сказанное: “Не знаю”. Иногда книги дают ответы, но не всегда, и мне не хотелось оставлять читателя, который прошел вслед за мной сотни страниц, с пустыми банальностями, в которые я сам не верю. Морали в “Противостоянии” нет. Нет ничего вроде “Давайте учиться на ошибках, а то в следующий раз мы разнесем к чертям всю планету”, - но если идея выступает достаточно ясно, обсуждающие ее могут вывести собственную мораль и заключения. В этом ничего плохого, такие обсуждения - одно из величайших удовольствий читателя.
    Хотя я и пользовался символикой, образами и литературным наследием до того, как взяться за роман о великой эпидемии (например, без “Дракулы” не было бы и “Жребия”), я наверняка мало задумывался об идее, пока не уперся в забор при работе над “Противостоянием”. Наверное, я считал, что такие вещи - для Более Развитых Умов и Более Великих Мыслителей. И не уверен, что пришел бы к этому настолько быстро, если бы не отчаялся в работе над романом.
    Меня удивило, насколько полезным оказалось “идейное мышление”. Это не было той эфемерной идеей, о которой заставляют писать преподаватели английской литературы в зимние экзамены (“Обсуждение идеи “Мудрой крови” в трех хорошо обоснованных абзацах - 30 пунктов”), это был еще один удобный инструмент, который стоит положить к себе в ящик, нечто вроде увеличительного стекла.
    После этого откровения на дороге относительно бомбы в шкафу я никогда не стеснялся себя спросить, либо перед началом второго варианта, либо застряв в поисках идеи над первым, о чем же это я пишу, почему я трачу на это время, когда можно поиграть на гитаре или покататься на мотоцикле, что заставило меня ткнуться носом в жернов и так застрять. Не всегда ответ приходит сразу, но он, как правило, есть, и - тоже как правило - найти его нетрудно;
    Не верю я, что любой романист, даже написавший сорок с лишним книг, имеет много идейных интересов. У меня у самого их много, но только несколько настолько глубоки, что могут лечь в основу романа. Эти глубокие интересы (совсем одержимостями я бы их не назвал) включают то, насколько трудно - может быть, невозможно! - закрыть технологический ящик Пандоры (“Противостояние”, “Томминокеры”, “Воспламеняющая взглядом”); вопрос о том, почему, если есть Бог, случаются такие страшные вещи (“Противостояние”, “Безнадега”, “Зеленая миля”), тонкая линия между реальностью и фантазией (“Темная половина”, “Мешок с костями”, “Извлечение троих”), а более всего - страшная притягательность, которую иногда имеет насилие для хороших в основе своей людей (“Сиянием, “Темная половина”). И еще я пишу снова и снова о фундаментальной разнице между детьми и взрослыми и о целительной силе людского воображения.
    И я повторяю: не так уж это важно. Это всего лишь интересы, выросшие из моей жизни и мыслей, из моего опыта мальчика и взрослого, из моих ролей мужа, отца, писателя, любовника. Это вопросы, занимающие мой ум, когда я гашу свет перед сном и остаюсь наедине сам с собой, глядя в темноту и засунув руку под подушку.
    У вас наверняка есть свои интересы и свои мысли, и они выросли, как и мои, из событий и переживаний вашей жизни. Некоторые, вероятно, похожи на те, что я сейчас назвал, другие совершенно отличны от них, но они у вас есть, и вы их должны в своей работе использовать. Это, наверное, не все, для чего нужны эти идеи, но наверняка одна из вещей, для которых они полезны.
    Эту маленькую проповедь я должен заключить предупреждением: начинать с вопросов и идейных соображений - рецепт создания плохой литературы. Хорошая литература всегда начинается с темы и развивается к идее, почти никогда не бывает наоборот. Единственным возможным исключением, которое я могу придумать, являются аллегории вроде “Скотного двора” Джорджа Оруэлла (и есть у меня тайное подозрение, что здесь тоже сначала явился сюжет. Если в будущей жизни я увижу Оруэлла, спрошу у него).
    Но когда сюжет уже лег на бумагу, надо подумать о том, что он значит, и в следующие варианты вписать свои заключения. Не сделать этого - значит лишить свою работу (и читателя, в конечном счете) того видения, которое и делает каждую написанную вами вещь вашей и только вашей.

    Глава 11

    Ну, пока что все ясно. Теперь поговорим насчет переписывания - сколько переписывать и сколько делать вариантов? Для меня правильным ответом всегда было два черновых варианта и беловой (с появлением текстовых редакторов беловой вариант почти превратился в третий черновой).
    Только имейте в виду, что я здесь говорю только о своем личном режиме работы, на самом деле у разных писателей это бывает совершенно по-разному. Например, Курт Воннегут каждую страницу своих романов переписывал до тех пор, пока она не становилась точно такой, какой ему хотелось. В результате бывали дни, когда выходила только страница-другая окончательного варианта (и полная корзина измятых выброшенных экземпляров страниц семьдесят один и семьдесят два), но когда рукопись была сделана, то сделана была и книга. Можете взять это за образец. Однако я думаю, что есть вещи, общие для большинства писателей, и о них я хочу сейчас поговорить. Если вы уже достаточно давно пишете, то моя помощь в этом смысле вам не нужна - вы уже определили свой стереотип работы. Если вы начинающий, то прислушайтесь к моему совету: делать не менее двух черновых вариантов - один с закрытой дверью кабинета и один с открытой.
    За закрытой дверью, выгружая содержимое своей головы на бумагу, я пишу со всей доступной мне скоростью, но мне это приятно. Создание беллетристики, особенно длинного произведения, бывает трудной и одинокой работой - это как переплывать Атлантический океан в ванне. Возможностей для сомнения в себе миллион. Если я пишу быстро, записывая сюжет, как он приходит на ум, только проверяя имена и существенные моменты биографии персонажей, мне удается сохранить первоначальный энтузиазм и в то же время убежать от сомнений в себе, которые только и ждут момента.
    Первый черновой вариант - притом всей вещи - должен быть написан без чьей-либо помощи (или помехи). Может наступить момент, когда захочется показать написанное близкому человеку - либо от гордости за сделанное, либо от сомнений. Мой добрый совет - не поддавайтесь этому импульсу. Держите давление, не сбрасывайте его, подвергая написанное чьим-то сомнениям, похвалам или даже добросовестным вопросам кого бы то ни было извне. Пусть вас ведет надежда на успех (или страх перед провалом), как бы трудно это ни было. Придет еще время показать работу, когда вы ее закончите.., но даже после этого я советую вам быть осторожным и еще раз подумать, пока вещь лежит как свежевыпавший снег, на котором есть только ваши следы.
    Самое лучшее в работе за закрытой дверью то, что вы вынуждены сосредоточиться на работе, исключив практически все остальное. Никто не может вас спросить: “Что ты хотел выразить предсмертными словами Гарфилда?” или “А в чем смысл этого зеленого платья?” Может, вы вообще ничего не пытались выразить предсмертными словами Гарфилда, а Мора оказалась в зеленом платье, потому что так вы ее впервые увидели умственным взором. С другой стороны, эти вещи могут что-то значить (или будут, когда вы отложите работу и взглянете на лес вместо отдельных деревьев).
    Так или этак, а при работе над первым черновиком об этом думать неуместно И есть еще одно. Если никто вам не говорит “О Сэм (или Эмм)! Это же чудесно!”, у вас гораздо меньше шансов распуститься и начать думать не о том, стараться писать чудесно, вместо того чтобы вести рассказ.
    Теперь допустим, что первый черновой вариант вы закончили. Поздравляю! Отличная работа! Выпейте бокал шампанского, закажите пиццу, делайте, что обычно делаете, когда есть что отметить. Если есть человек, который нетерпеливо ждет возможности прочитать ваш роман - скажем, супруг или супруга, человек, который работает с девяти до шести каждый божий день, чтобы платить по счетам, пока вы гоняетесь за мечтой, - самое время выложить товар на витрину , то есть если первый читатель или читатели пообещают не говорить с вами о книге, пока вы не будете готовы говорить с ними.
    Это может показаться высокомерным, но на самом деле это не так. Вы сделали большую работу, и вам нужно время (для каждого писателя - свое) на отдых. Ум и воображение - две связанные вещи, но не одно и то же - должны восстановиться, по крайней мере по отношению к этой конкретной работе. Я бы советовал взять пару выходных - поехать на рыбалку, спуститься по речке на каяке, поскладывать мозаики, - а потом начать работать над чем-нибудь другим. Предпочтительно чем-нибудь более коротким, и чтобы это была полная смена направлений и темпа по сравнению с законченной работой. (Я написал несколько отличных новелл - в том числе “Мертвец” и “Способный ученик” - между черновыми вариантами длинных произведений вроде “Мертвой зоны” и “Темной половины”.) Сколько времени дать книге вылежать - как тесту, чтобы взойти, - зависит только от вас, но я считаю, что это должно быть минимум шесть недель. Все это время рукопись надежно заперта в ящике стола, вылеживаясь и (следует надеяться) созревая. Вы часто мысленно возвращаетесь к ней, и десятки раз вас одолевает искушение вынуть ее, пусть даже чтобы прочитать то или иное место, которое вспоминается как особенно удачное, которое хочется перечитать ” порадоваться, какой же вы хороший писатель.
    Не поддавайтесь соблазну. Если не устоять, вы наверняка решите, прочитав, что место не так хорошо, как казалось, а лучше его переписать тут же. А это плохо. Хуже может быть только одно: если вы решите, что отрывок даже лучше, чем вам помнилось, и почему не перечитать сразу всю книгу? Возобновить работу” Черт, самое время! Да я же просто Шекспир!
    Но вы не Шекспир, и вы не готовы вернуться к старой работе, если, конечно, вы не настолько увлеклись новой работой (или своей повседневной жизнью), что почти забыли то вымышленное царство, что забирало у вас три часа каждое утро или день в течение трех, или пяти, или семи месяцев.
    Когда же наступит тот самый вечер (который можно было бы заранее наметить в настольном календаре), выньте рукопись из ящика. Если она выглядит как археологическая находка, купленная на блошином рынке или на гаражной распродаже, причем даже не припомнить где, то вы готовы. Закройте дверь (скоро ее придется открыть в мир), возьмите карандаш и положите рядом блокнот. Теперь читайте рукопись.
    Сделайте все за один присест, если возможно (конечно, это не выйдет, если в книге четыреста - пятьсот страниц). Делайте любые заметки, но основное внимание обратите на рутинную хозяйственную работу, как исправление опечаток и отмечание несоответствий. А их будет много; только Бог делает все правильно с первого раза, и только раздолбай позволит себе сказать: “А, ладно, на то есть редакторы”.
    Если вы никогда раньше этого не делали, то увидите, что чтение собственной книги после шестинедельной отсрочки - впечатление странное, часто даже пьянящее. Она ваша, вы узнаете ее как свою, Даже можете вспомнить музыку, звучавшую из колонок, когда вы писали то или это, и все равно вы будто читаете чужую работу, какого-нибудь душевного близнеца, быть может. Так и должно быть, для этого и надо было выждать. Всегда проще убивать чужих любимых, чем своих.
    После шестинедельного периода восстановления вы также сможете заметить все зияющие дыры сюжета и развития характеров. Я говорю о таких дырах, в которые трактор проедет. Просто удивительно, как некоторые вещи ускользают от внимания писателя, когда он занят ежедневной рутиной сочинительства. И запомните; когда находите эти большие дыры, нельзя расстраиваться или ругать себя. Лопухнуться случается даже лучшим из нас. Рассказывают про архитектора “Утюга” в Нью-Йорке, будто он покончил жизнь самоубийством, когда сообразил перед самым разрезанием ленточки, что забыл в своем небоскребе устроить туалеты. Может, это и не правда, но не будем забывать: кто-то ведь спроектировал “Титаник” и заявил о его непотопляемости.
    У меня самые большие дыры, которые я находил при вычитывании, были связаны с мотивацией персонажей (это имеет отношение к развитию характеров, хотя не одно и то же). Я в таких случаях хлопаю себя ладонью по лбу, потом хватаюсь за блокнот и пишу что-то вроде этого: стр. 91. Сэнди Хантер стянул бакс из заначки у Ширли на почте. Зачем? Бога ради, ведь Сэнди НИКОГДА такого не сделал бы! Я еще отмечаю страницу рукописи большим зигзагом, который означает, что на этой странице нужны изменения, а если я не помню какие, то надо смотреть в собственных заметках.
    Эту часть работы я люблю (вообще-то я люблю все части работы, но эту особенно), потому что я заново открываю для себя собственную книгу, и обычно она мне нравится. Потом это проходит. Когда книга попадает в печать, я уже прочел ее дюжину или больше раз, могу цитировать целыми кусками и хочется мне только одного: чтобы эта засаленная бумага пропала наконец ко всем чертям. Но это потом, первое прочтение обычно очень приятно.
    В процессе чтения верхний слой моего разума сосредоточивается на сюжете и ящике инструментов. А на более глубоком уровне я задаю себе Важный Вопрос. Самый важный: история связывается в целое? И если да, как сделать из этой связности песню? Какие здесь повторяющиеся элементы? Сплетаются ли они в лейтмотив, в идею? Другими словами, я спрашиваю себя: “Стиви, о чем это все?'”, и как прояснить эти глубинные идеи? Больше всего мне хочется добиться резонанса, чтобы отозвалось что-то в уме (и сердце) моего Постоянного Читателя, когда он закроет книгу и поставит ее на полку. Я ищу способ это сделать, не кормя читателя с ложечки и не продавая свое первородство за вплетение послания. Все эти послания и морали засуньте себе туда, где солнце не светило. Я хочу резонанса. Больше всего я ищу, что я хотел сказать, потому что это уже второй черновой вариант. Еще я хочу убрать все, что выбивается в сторону. Такого должно быть много, особенно при начале, когда у меня есть склонность растекаться во все стороны. Все это надо убрать, если я хочу добиться чего-нибудь вообще вроде единого Эффекта. Когда я кончаю читать и делать свои буквоедские заметки, наступает пора открыть дверь и показать, что я написал, четверым-пятерым близким друзьям, которые выразят желание смотреть.
    Кто-то - хоть убей, не могу вспомнить кто - когда-то написал, что все романы - это письма, написанные для одного человека. В общем, я этому верю. Я думаю, что у каждого романиста есть свой идеальный читатель, и в различные моменты работы над сюжетом автор думает: “Интересно, что он скажет, когда прочитает вот это?” Для меня первым читателем всегда была моя жена Табита.
    И очень симпатизирующим и ободряющим первым читателем. Ее положительная реакция на трудные книги вроде “Мешка с костями” (мой первый роман для нового издательства после двадцати безоблачных лет с “Викингом”, которые кончились глупой ссорой из-за денег) или относительно противоречивые как “Игра Джералда” значила для меня больше целого мира. Но она и беспощадна, когда видит что-то неверное. В этих случаях она сообщает об этом ясно и вслух.
    Табби в роли первого читателя и критика напоминает мне читанный мной рассказ о жене Альфреда Хичкока Альме Ревиль. Мисс Ревиль была эквивалентом первого читателя для Хичкока, критик с острым взглядом, на которого абсолютно не производила впечатление раздутая репутация мастера саспенса как оригинального режиссера. Это ему повезло. Хич говорил, что хочет летать, Альма отвечала:
    "Сперва доешь яичницу”.
    Закончив “Психо”, Хичкок показал его нескольким друзьям. Они захвалили его до небес, предсказывая, что это будет шедевр саспенса. Альма выждала, пока они иссякнут, а потом сказала: “В таком виде его выпускать нельзя”.
    Воцарилось гробовое молчание, только сам Хичкок спросил у нее почему. , - А потому, - ответила жена, - что Дженет Лей глотает, когда она по фильму уже мертвая.
    Это было правдой. Хичкок спорил не больше, чем я, когда Табби тыкает меня в мои собственные провалы. Мы с ней можем обсуждать разные аспекты книги, и бывали времена, когда я в субъективный вопросах шел против ее мнения, но если она ловит меня на ляпе, я это понимаю.
    Кроме Табиты, которая читает первой, я еще рассылаю рукопись друзьям, от четырех до восьми человек, которые уже много лет критикуют мои произведения. Многие учебники писательства предостерегают от того, чтобы давать читать свои тексты друзьям, предполагая, что вы вряд ли услышите беспристрастное мнение от людей, которые обедают у вас" в доме и посылают своих детей играть с вашими. Согласно этой точке зрения, нечестно ставить друга в такое положение. Что, если ему придется вам сказать: “Извини, друг, ты когда-то написал несколько отличных вещей, но эта вышла хреновой”?
    В этом есть некоторый смысл, но мне кажется, что беспристрастного мнения я и не ищу. И еще я считаю, что у человека, у которого хватит ума прочитать роман, хватит и такта, чтобы смягчить эпитет “хреновая”. (Хотя мы', в общем, знаем, что “по-моему, здесь есть проблемы” на самом деле значит “хреново”.) К тому же, если вам действительно случилось написать чушь - это случается, я как автор “Максимального ускорения” могу судить об этом квалифицированно, - разве не лучше будет услышать об этом от друга, пока тираж еще состоит всего из полдесятка ксерокопий?
    Раздав шесть или восемь экземпляров книги, вы получите в ответ шесть или восемь весьма субъективных суждений о том, что в ней хорошо и что в ней плохо. Если все читатели скажут, что вы сделали хорошую работу, то так оно скорее всего и есть. Такое единодушие встречается, но редко, даже среди друзей. Скорее всего они скажут, что некоторые части книги хороши, а другие.., ну, не настолько хороши. Кто-то посчитает, что персонаж А получился, а персонаж Б притянут за уши. Если же кто-то другой скажет, что персонаж Б правдоподобен, а персонаж А вышел картонным, не берите в голову. Можно расслабиться и оставить все как есть. Если кому-то нравится развязка, а кому-то нет, то же самое - сомнение толкуется в пользу автора.
    Бывают первые читатели, которые специализируются на поиске фактических ошибок, и с этими работать легче всего. Один из моих умных первых читателей, покойный Мак Мак-Катчен, прекрасный школьный учитель английского, знал об оружии уйму всяких вещей. Если у героя был винчестер калибра 330, Мак отмечал на полях, что “Винчестер” такого калибра не выпускал, зато его выпускал “Ремингтон”. В этом случае вы получаете две услуги по цене одной - обнаружение ошибки и ее исправление. Это хорошо, потому что вы начинаете выглядеть специалистом, а вашему другу приятно, что он смог вам помочь. А лучшая находка, которую Мак для меня сделал, к ружьям отношения не имела. Однажды, читая отрывок рукописи в учительской, он разразился хохотом, то есть ржал так, что у него слезы потекли по бороде. Поскольку эта рукопись, “Жребии”, не была написана как юмористическая, я спросил его, что он там нашел. Оказывается, я написал вот такое:
    - Хотя сезон охоты на оленей в Мэне начинается в ноябре, октябрьские поля часто оживляются; местные жители убивают столько фазанов, сколько рассчитывают съесть всей семьей. Конечно, редактор увидел бы ошибку, но Мак спас меня от конфуза...
    С субъективными оценками, как я уже сказал, иметь дело труднее, ко я скажу вот что: если: каждый прочитавший вашу книгу говорит, что там есть проблемы (Конни слишком легко возвращается к мужу, жульничество Хэла на экзамене противоречит всему, что мы о нем знаем, роман кончается чересчур внезапно и развязка не вытекает из текста), то проблемы действительно есть, и лучше было бы как-то их решить.
    Многие авторы против этого протестуют. У них такое чувство, что переделка вещи в связи с тем, что нравится или не нравится публике, отчасти сродни проституции. Если у вас тоже такое чувство, я вас переубеждать не стану. Вы еще сэкономите на почтовых расходах и ксероксе, потому что рукопись никому не надо будет показывать. Если так (сказал он высокомерно), если вы действительно так думаете, зачем вообще публиковаться? Дописывайте книгу и суйте ее в сейф, как делает, по слухам, Дж. Д. Сэллинджер в последние годы.
    Но я могу понять, по крайней мере отчасти, подобное негодование. В кино, где я какое-то время вел квазипрофессиональную жизнь, показ первого варианта называется “пробным прогоном”. В этой отрасли пробные прогоны стали практическим стандартом, и почти всех создателей фильма они доводят до бешенства. Что ж, их можно понять. Студия вкладывает в фильм где-то от пятнадцати до ста миллионов долларов, а потом просит режиссера перемонтировать его на основании мнения публики, отобранной из парикмахерш, девушек с бензоколонок, приказчиков обувных магазинов и безработных доставщиков пиццы из Санта-Барбары. А знаете, что в этом самое худшее, что бесит больше всего? Если демографический состав подобран правильно, пробные прогоны очень помогают.
    Мне противно думать о переделке романов по результатам мнения пробной публики - много есть хороших книг, которые не увидели бы света, если бы их писали подобным образом, - но ладно, мы ведь говорим о пяти-шести людях, которых вы знаете и уважаете. Если попросить их прочитать книгу (и они согласятся), они много смогут вам сказать.
    Все ли мнения имеют одинаковый вес? Для меня - нет. В конечном счете я больше всего прислушиваюсь к Табби, для которой я пишу, которую хочу поразить. Если вы пишете прежде всего для кого-то одного (кроме себя), я вам советую очень внимательно прислушиваться к мнению этого человека (знаю я одного писателя, который говорит, что пишет для человека, уже пятнадцать лет как мертвого, но большинство из нас все-таки не в этом положении). И если то, что вы слышите, имеет смысл, вносите изменения. Впустить в свое произведение весь мир вы не можете, но можете впустить тех, кто значит больше всего. И это надо делать.
    Назовем человека, для которого вы пишете, Идеальным Читателем. Он или она будет постоянно присутствовать в вашем рабочем кабинете: во плоти, когда вы откроете дверь и дадите свету мира упасть на пузырь вашей мечты; незримо в беспокойные и часто радостные дни написания первого варианта, при закрытой двери. И знаете что? Вы поймаете себя на переделке вещи еще до того, как Идеальный Читатель увидит даже первую фразу. И.Ч. поможет вам немножко выйти за пределы своей личности, перечитывать свою вещь в процессе работы. Это, быть может, лучший способ не отступать от своего повествования, способ играть для публики, когда публики никакой нет и все зависит только от вас.
    Когда я пишу сцену, которая кажется мне забавной (например, соревнование по поеданию пирогов в “Мертвеце”), я также представляю себе, что она покажется смешной и моему И.Ч. Я люблю, когда Табби не может сдержать смеха - она поднимает руки, будто говорит “сдаюсь”, и крупные слезы текут у нее по щекам. Я это люблю, черт побери, обожаю, и когда нахожу что-то, что может это вызвать, изворачиваюсь как могу. Когда я приступаю к писанию такой сцены (при закрытой двери), мысль о том, чтобы заставить Табби смеяться (или плакать), крутится у меня на заднем плане сознания. Когда идет переписывание (при открытой двери), вопрос “Достаточно это смешно? Достаточно страшно?” выходит на передний план. Я пытаюсь увидеть, как Табби доходит до какой-то сцены, надеясь на улыбку или - в яблочко! - смех, неудержимый смех с машущими в воздухе руками.
    С ней не всегда легко. Я дал ей рукопись романа “Сердца в Атлантиде”, когда мы были в Северной Каролине - смотрели игру “Кливленд рокере” с “Шарлотт стинг” На следующий день мы ехали на север в Виргинию, и Табби читала мой рассказ. Там были некоторые смешные места - по крайней мере я так думал, и я все время поглядывал на Табби, не усмехнется ли она (не улыбнется ли хотя бы). Я не думал, что она это заметит, но она заметила, конечно. На восьмом или девятом таком косяке (если не на пятнадцатом), она подняла глаза и сказала довольно резко:
    - Смотри на дорогу, пока мы ни во что не врезались! И перестань попрошайничать!
    Я стал смотреть на дорогу и больше не косился на Табби.., ну, почти не косился. Примерно через пять минут я услышал, как она фыркнула, усмехнувшись. Всего один раз, но мне хватило. Дело в том, что почти все писатели действительно попрошайки. Особенно между первым и вторым черновым вариантом, когда дверь кабинета распахивается и врывается дневной свет.

    Глава 12

    Идеальный Читатель - это еще и лучший способ замерить, правильно ли выдержан темп повествования и удовлетворительно ли справились с предысторией.
    Темп - это скорость, с которой разворачивается повествование. Есть в издательских кругах невысказанное (а потому не определенное и не проверенное) поверье, что наиболее коммерчески успешные рассказы и романы написаны в быстром темпе'. Я думаю, в основе этого поверья лежит мысль, что в наше время у людей столько дел и они так легко отвлекаются от печатного слова, что их внимание не удержать, если не стать поваром быстрой еды, подающим шипящие котлеты, картошку и яичницу со всей возможной скоростью.
    Как и многие непроверенные мнения в издательских кругах, это почти на сто процентов чушь.., и потому, когда книги вроде “Имени розы” Умберто Эко или “Холодной горы” Чарльза Фрезера вдруг выпрыгивают наверх списка бестселлеров, издатели и редакторы поражаются. Подозреваю, что многие из них приписывают неожиданный успех этих книг непредсказуемым и прискорбным отказам хорошего вкуса у части читающей публики.
    Нет, ничего плохого нет в романах с быстрым темпом. Некоторые вполне хорошие писатели - Нельсон Демилль, Уилбур Смит и Сью Графтон, если назвать всего троих, заработали на таких романах миллионы. Но с этой скоростью можно переборщить. Несясь слишком быстро, рискуешь оставить читателя позади, он запутается или просто устанет. Что до меня, я люблю темп помедленнее и построение повыше и побольше. Неторопливое, как роскошный лайнер, переживание длинного, поглощающего романа вроде “Далекие павильоны” или “Подходящий мальчик” всегда были среди самых привлекательных образцов жанра еще со времен первых примеров - бесконечных, многочастевых эпистолярных повествований вроде “Клариссы”. Я считаю, что каждая вещь должна разворачиваться в своем собственном темпе, и это не обязательно бег сломя голову. И все же нужно осознавать: если слишком замедлить темп, даже у самого дисциплинированного читателя может лопнуть терпение.
    Как же найти золотую середину? Да с помощью Идеального Читателя. Попытайтесь представить себе, не станет ли ему скучно при чтении какой-то сцены - если вы знаете вкусы своего Идеального Читателя хоть наполовину так, как я знаю вкусы своего, это будет нетрудно. Не сочтет ли Идеальный Читатель, что здесь, скажем, или там слишком много пустых разговоров? Что какую-то ситуацию вы разъяснили недостаточно.., или сл
    avatar
    Мерлин
    Admin (Профессор Мерлин)
    Admin (Профессор Мерлин)

    НАГРАДЫ :

    Мужчина Сообщения : 914
    Дата регистрации : 2010-03-09
    Возраст : 23
    Откуда : Россия

    Re: Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле. ЧТО ТАКОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО

    Сообщение  Мерлин в Ср Фев 16, 2011 5:27 pm

    Глава 16

    Мы почти закончили. Сомневаюсь, что я изложил все то, что вам надо знать, чтобы стать писателем получше, и наверняка я ответил не на все ваши вопросы, но я определенно сказал о тех аспектах жизни писателя, которые я могу обсуждать хоть с какой-то уверенностью. Но я должен сказать, что запасы уверенности при работе над этой книгой оказались слишком бедными. В основном работа сопровождалась физической болью и сомнениями в себе.
    Когда я предложил идею книги о писательской работе моему издателю в “Скрибнере”, я чувствовал, что знаю на эту тему очень многое; голова прямо разрывалась от всего, что я хотел сказать. Наверное, я действительно знаю многое, но что-то из этого оказалось скучным, а остальное, как пришлось мне убедиться, относится более к инстинкту, чем к чему бы то ни было, напоминающему “высшую нервную деятельность”. И вербализация этих инстинктивных истин вышла до боли трудной. И еще кое-что случилось во время работы над “Как писать книги” - как говорится, событие, меняющее жизнь. Я об этом здесь расскажу. Пока что я только сообщаю, что сделал все, что мог.
    Необходимо обсудить еще один вопрос - вопрос, возникший из того самого события и который я уже затрагивал, но косвенно. Теперь я хочу поставить его прямо. Вопрос этот люди задают по-разному - иногда вежливо, а иногда грубо и в лоб, но он всегда сводится к одному: “Детка, ты это делаешь ради денег?"
    Ответ - нет. Не делаю и никогда не делал. Да, я своей прозой наколотил кучу бабок, но никогда не клал на бумагу ни одного слова с мыслью, что за него заплатят. Некоторые работы я делал как услуги друзьям - “ты мне, я тебе”, - но это даже в худшем случае можно назвать разве что бартером. Я писал, потому что не писать не мог. Может, это и помогло мне выплатить закладную за дом и отправить детей в колледж, но все это побочные эффекты - это делалось ради причуды Ради чистой радости самой работы. А если можешь что-то делать для удовольствия, то это ты сможешь делать всегда.
    Для меня бывали времена, когда акт писательства был немножко актом веры, плевком в глаза безнадеги. Вторая часть этой книги написана в этом духе. Я ее выжал из себя. Писательство - это еще не жизнь, но иногда, я думаю, может быть путем к жизни. Это я открыл летом 1999 года, когда чуть не погиб под фургоном.

    ПОСТКРИПТУМ: О ЖИЗНИ

    Глава 1

    Мы жили у себя в летнем доме на западе штата Мэн (очень похожем на тот, куда возвращается Майк Нунен в “Мешке с костями), и я каждый день гулял по четыре мили, если не было дождя. Три мили моего маршрута пролегали по грунтовой дороге, петлявшей через лес, и миля по пятому шоссе - двухполосное асфальтовое шоссе между Бетелем и Фрайбургом.
    Третья неделя июня 1999 года выдалась очень удачной для нас с женой: наши дети, выросшие и разъехавшиеся в разные стороны, были дома. Впервые почти за полгода мы собрались под одной крышей. Дополнительная радость - с нами был наш первый внук, трех месяцев от роду, забавно дергающий привязанный к ноге воздушный шарик.
    Девятнадцатого июня я отвез нашего младшего сына в аэропорт Портленда, откуда он улетел в Нью-Йорк. В этот вечер мы планировали всей семьей поехать посмотреть “Дочь генерала” в Норз-Конвей, штат Нью-Гэмпшир (это рядом), и я рассчитывал успеть совершить прогулку как раз перед выездом.
    Вышел я где-то около четырех часов дня, насколько мне помнится. Перед самым выходом на магистраль (в западном Мэне любая дорога с разделительной белой полосой - уже магистраль), я зашел в лес помочиться. Следующие два месяца я не мог сделать этого стоя.
    Выйдя на хайвей, я повернул на север и пошел по гравийной обочине навстречу движению. Меня обогнала машина, тоже идущая на север. Примерно через три четверти мили ведшая ее женщина заметила светло-голубой фургон “додж”, направлявшийся на юг. Фургон мотался от обочины к обочине, будто, не слушаясь водителя. Миновав этот блуждающий фургон, женщина повернулась к своему пассажиру и сказала: “Там на дороге гуляет Стивен Кинг. Надеюсь, этот тип его не сшибет”.
    Шоссе 5 почти всюду хорошо просматривается, но есть участок с крутым подъемом на холм, где пешеход почти не видит, что едет ему навстречу. Я уже прошел три четверти этого подъема, когда Брайан Смит, владелец и водитель фургона, перевалил гребень. Ехал он не по дороге, а по обочине. По той самой, по которой шел я. Может быть, три четверти секунды были у меня, чтобы это заметить. Как раз хватило времени на мысль: “Господи, меня собьет школьный автобус!” Я стал поворачиваться влево, потом дальше у меня в памяти провал. По ту сторону этого провала я уже лежу на земле, глядя в корму фургона, съехавшего с дороги и накренившегося набок. Это воспоминание резкое и ясное, скорее даже не воспоминание, а фотография. Вокруг хвостовых огней фургона вьется пыль. Номер и заднее окно заляпаны грязью. Это все я отметил, еще не подумав о том, что попал в катастрофу, или о чем бы то ни было вообще. Моментальный снимок. Я не думал, в голове было совершенно пусто Потом еще один провал в памяти, а потом я аккуратно левой рукой смахиваю с глаз горсточки крови. Когда в глазах более или менее проясняется, я оглядываюсь вокруг и вижу человека, сидящего неподалеку на камне. Поперек колен у него трость Это Брайан Смит, сорока двух лет, человек, который сбил меня машиной. У него богатая история вождения - с дюжину зарегистрированных нарушений В день, когда жизнь столкнула нас на шоссе, Смит не смотрел на дорогу, потому что собака-ротвейлер, сидевшая сзади, перепрыгнула в багажник и стала обнюхивать кулер с мясом. Собачку звали Пуля. (У Смита дома есть еще один ротвейлер по кличке Пистолет.) Смит обернулся и попытался оттолкнуть голову Пули от кулера, в это время въехал на гребень и так и сбил меня, не поворачиваясь Он потом рассказывал знакомым, что думал, будто сбил “небольшого оленя”, пока не увидел у себя на переднем сиденье окровавленные очки - их сорвало с меня, когда я пытался убраться с пути Смита. Оправа скривилась и погнулась, но стекла остались целы. В этих самых стеклах я пишу и сейчас.

    Глава 2

    Смит видит, что я очнулся, и говорит, что помощь уже едет. Говорит он спокойно, даже приветливо. Вид его с этой тросточкой на коленях выражает приятное сочувствие “Не правда ли, дико нам обоим не повезло?” - будто говорит этот вид. Потом он расскажет следователю, что они с Пулей уехали со своей стоянки “за шоколадками “Марс”, что там в магазинчике продают”. Когда я впоследствии услышал эту подробность, мне стало ясно, что меня чуть не убил персонаж из какого-нибудь моего романа. Почти смешно.
    "Помощь уже едет”, - думаю я, и это хорошо, потому что мне досталось всерьез. Я лежу в кювете, все лицо у меня в крови, а правая нога болит. Я гляжу вниз и мне не нравится то, что я вижу верхняя часть ног у меня вроде как-то ушла в сторону, будто торс повернули на пол-оборота вправо гаечным ключом. Я с надеждой гляжу на человека с тросточкой и говорю:
    - Это же просто вывих, наверное?
    - Да нет, - ответил он, и голос у него такой же жизнерадостный, как выражение лица, скрашенный легким интересом. Будто он все это смотрит по телевизору, пожевывая шоколадку “Марс”. - Там переломов пять, если не шесть.
    - Извините, - говорю я ему, черт знает зачем, и снова отрубаюсь. Это не провалы, это как фильм памяти со склейками где попало.
    Когда я прихожу в себя на этот раз, на той стороне дороги тормозит оранжево-белый фургон, отключая мигалки. Возле меня склоняется фельдшер “скорой помощи” - его зовут Пол Филлбраун. Он что-то делает. Наверное, разрезает джинсы, думаю я, хотя, быть может, это я понял потом.
    Я спрашиваю его, можно ли мне сигарету. Он смеется и говорит, что вряд ли. Я спрашиваю его, умираю ли я. Он говорит, что нет, но надо в больницу, и побыстрее. Куда я предпочел бы - в Норвей-Сауз-Пэрис или в Бриджтон? Я отвечаю, что в больницу северного Камберленда в Бриджтоне, потому что двадцать два года назад там родился мой младший ребенок - тот самый, которого я сегодня отвез в аэропорт. Я снова спрашиваю Филлбрауна, умру ли я, и он снова говорит мне, что нет. Потом он спрашивает, могу ли шевелить пальцами правой ноги. Я шевелю, вспоминая детские стишки, которые приговаривала мама: “Этот поросенок пошел на базар, этот поросенок остался дома”. Надо было остаться дома, думаю я, чего это мне взбрело в голову гулять? Потом я вспоминаю, что иногда парализованные думают, что могут двигаться, а на самом деле это не так.
    - А пальцы у меня шевелятся? - спрашиваю я Пола Филлбрауна. Он говорит, что да, вполне. - Честное слово? - спрашиваю я, и он, кажется, дает честное слово. Я снова начинаю отключаться. Филлбраун спрашивает у меня, медленно и громко, склонившись ко мне, где моя жена - не в том ли большом доме у озера? Я не могу вспомнить. Я не могу вспомнить, где все члены нашей семьи, но могу вспомнить телефоны нашего большого дома и коттеджа на той стороне озера, где иногда живет наша дочь. Чего там, я даже свой номер социального страхования назвал бы, если бы он спросил. Я все номера помню. Только все остальное забыл.
    Прибывают еще люди.. Откуда-то слышен треск полицейской рации. Меня кладут на носилки. Это больно, и я вскрикиваю. Меня поднимают в кузов “скорой помощи”, полиция все ближе. Хлопает дверь, кто-то говорит “ты так ее совсем расколотишь”, и мы трогаемся.
    Рядом со мной сидит Пол Филлбраун. У него в руках щипцы, и он мне говорит, что ему придется срезать кольцо у меня со среднего пальца правой руки - это обручальное кольцо, которое Табби мне подарила в восемьдесят третьем, через двенадцать лет после нашей свадьбы. Я пытаюсь сказать Филлбрауну, что его я ношу на правой руке, потому что настоящее обручальное кольцо у меня на среднем пальце левой руки - набор из двух колец обошелся мне в пятнадцать долларов девяносто пять центов в “Дейз джевеллерз” в Бангоре. То есть иными словами, первое кольца стоит всего восемь баксов, но смотрите - действует.
    Что-то из этого я могу пробормотать, хотя вряд ли Пол Филлбраун что-нибудь разбирает, но он кивает и улыбается, срезая у меня с правой руки второе, более дорогое кольцо. Где-то через два месяца я звоню Филлбрауну сказать спасибо - к тому времени я уже понял, что он спас мне жизнь, сначала сделав все, что нужно было, на месте, а потом доставив меня в больницу на скорости сто десять миль в час по горбатым и перелатанным проселочным дорогам.
    Филлбраун говорит, что всегда рад помочь, а потом добавляет, что мне, наверное, кто-то ворожит. “Я уже двадцать лет этим делом занимаюсь, - говорит он в телефон, - и когда увидел вас в канаве, плюс еще масштаб ранений от удара, я думал, вы до больницы не дотянете. Везучий вы”.
    Масштаб ранений таков, что доктора в больнице северного Камберленда считают, что им тут не справиться; кто-то вызывает санитарный вертолет, чтобы доставить меня в Медицинский центр штата Мэн в Льюистоне. В этот момент приезжают моя жена, дочь и старший сын. Детям разрешено краткое посещение, жене позволено остаться дольше. Врачи ее заверяют, что мне сильно досталось, но я выкарабкаюсь. Нижняя половина тела у меня закрыта. Жена не должна видеть, как у меня вывернуты ноги вправо, но ей разрешают стереть у меня кровь с лица и выбрать из волос осколки стекла У меня на скальпе длинный разрез - след от столкновения с ветровым стеклом Брайана Смита. Я стукнулся на два дюйма в сторону от стойки стекла с водительской стороны. Налети я на нее, погиб бы или остался на всю жизнь в коме - растение с ногами Если бы я стукнулся о камни, торчащие из обочины шоссе 5, тоже или бы погиб, или был бы на всю жизнь парализован. Я на них не попал. Меня перебросило через фургон и пронесло четырнадцать футов по воздуху, но швырнуло не на камни.
    - Наверняка вы в последний момент подались влево, - сказал мне позднее доктор Дэвид Браун. - Иначе мы бы с вами сейчас не беседовали.
    На площадку больницы северного Камберленда приземляется санитарный вертолет, и меня везут туда на каталке.
    Небо очень яркое и очень синее. И рокот вертолетного двигателя очень громок. Кто-то кричит мне в ухо: “Летал раньше на вертолетах, Стивен?” Голос звучит весело, почти восторженно. Я пытаюсь ответить, что да, дважды летал, но не могу. Вдруг становится очень трудно дышать.
    Меня грузят в вертолет. Мы взлетаем, мне виден край синего-синего неба - на нем ни облачка. Красиво. По радио слышны еще голоса. Кажется, в этот день моя судьба - слышать голоса. А дышать тем временем становится все труднее. Я машу кому-то рукой, или пытаюсь, и надо мной склоняется лицо, вплывая в поле зрения.
    - Будто тону, - шепчу я.
    Кто-то что-то проверяет, и кто-то другой говорит - У него коллапс легкого.
    Слышен шум развертываемой бумаги, и еще чей-то голос говорит мне в ухо:
    - Стивен, мы тебе вставим трубку в плевру. Будет чуть-чуть больно, пощиплет. Держись.
    Мой опыт (приобретенный еще в розовом детстве с больными ушами) подсказывает мне, что если медик тебе говорит про “чуть-чуть пощиплет”, то на самом деле будет ого-го как больно. Но на этот раз не так больно, как я боялся, наверное, потому, что меня начинили обезболивающими, или потому, что я опять на грани потери сознания. На этот раз будто меня сильно стукнули в грудь сверху справа коротким острым предметом. Что-то тревожно свистнуло в груди, будто открылась течь. Наверное, так оно и было. Через миг звук нормального дыхания, который я слушал всю свою жизнь (не замечая, как правило, слава Богу), сменился противным хлюпающим звуком. Вдыхаемый воздух был очень холоден, но это был воздух, да; воздух, и я им дышу. Я не хочу умирать, Я люблю жену, детей, дневные прогулки у озера. И еще я люблю писать, у меня книга о писательстве лежит на столе, не законченная. Я не хочу умирать, и, лежа в вертолете и глядя в ясное небо, я понимаю, что лежу на пороге смерти. Кто-то меня вскоре стащит с него в ту или в другую сторону, от меня почти ничего не зависит. Я только могу лежать, глядеть в небо и слышать хлюпающий тонкий звук собственного дыхания.
    Через десять минут мы приземляемся на бетонной площадке Медицинского центра. Мне она кажется дном бетонного колодца. Небо закрывается, и шелест лопастей вертолета усиливается эхом, как шлепки гигантских ладоней.
    Меня, дышащего все теми же трудными хлюпами, поднимают и выгружают из вертолета. Кто-то встряхивает носилки, и я вскрикиваю.
    - Ничего, ничего, Стивен, все хорошо, - слышен чей-то голос. Когда ты сильно ранен, все тебя называют по имени, все становятся закадычными друзьями.
    - Скажите Табби, что я ее очень люблю, - говорю я, когда меня поднимают и везут, очень быстро, по наклонному бетонному пандусу. Мне вдруг хочется плакать.
    - Сам скажешь, - отвечает тот же голос. Мы проезжаем в дверь, за ней кондиционеры и свет. Голоса в динамиках. Мелькает далекая мысль, что еще час назад я собирался набрать ягод на лужайке над озером Кезар. Но это было бы недолго - надо вернуться домой в пять тридцать, потому что мы в кино собирались. “Дочь генерала” с Джоном Траволтой. Траволта играл в фильме, поставленном по “Кэрри”, моему первому роману. Играл негодяя! Давно это было.
    - Когда? - спрашиваю я. - Когда я ей смогу сказать?
    - Скоро, - отвечает голос, и я снова отключаюсь. На этот раз уже не склейка - из фильма памяти вырезан большой кусок. Какие-то вспышки, размытые лица, операционные, рентгеновские аппараты, галлюцинации, наведенные морфином, гулкие голоса и руки, вкус мяты на губах. Но в основном - темнота.

    avatar
    Мерлин
    Admin (Профессор Мерлин)
    Admin (Профессор Мерлин)

    НАГРАДЫ :

    Мужчина Сообщения : 914
    Дата регистрации : 2010-03-09
    Возраст : 23
    Откуда : Россия

    Re: Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле. ЧТО ТАКОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО

    Сообщение  Мерлин в Ср Фев 16, 2011 5:29 pm

    Глава 3

    Оценку, которую дал моим травмам Брайан Смит, можно назвать сдержанной. Правая нога в нижней части была сломана по крайней мере в девяти местах - хирург, собравший меня заново, великолепный Дэвид Браун, сказал, что нога ниже правого колена была “как носок, набитый шариками”. Из-за протяженности травм потребовалось два глубоких разреза - их называют медиальной и латеральной фасциетомией. - чтобы снять давление от раздробленной большой берцовой кости и восстановить нормальный ток крови. Если бы не фасциетомии (или если бы с ними запоздали), пришлось бы, наверное, отнять правую ногу. Правое колено у меня было расколото почти посередине, технический термин для этой травмы - “раздробленный внутрисуставный перелом большой берцовой кости”. Еще у меня был перелом шейки правого бедра - другими словами, я серьезно обезножел - и открытый перелом бедра в той же области. Позвоночник треснул в восьми местах. Были сломаны четыре ребра. Правая ключица выдержала, но все мясо над ней было содрано. На резаные раны головы наложили то ли двадцать, то ли тридцать швов.
    Да, в общем, оценка Брайана Смита была несколько консервативна.

    Глава 4

    Поведение мистера Смита как водителя в данном инциденте было исследовано большим жюри, которое рассматривало два обвинения создание опасной ситуации на дорогах (довольно серьезное обвинение) и нанесение телесных повреждений при отягчающих обстоятельствах (очень серьезное обвинение, означающее тюремный срок). Рассудив должным образом, окружной прокурор, в обязанности которого входит обвинение по подобным делам в моем уголке мира, позволил Смиту согласиться с меньшим обвинением в создании опасной ситуации. Смит получил шесть месяцев тюрьмы округа (условно) и год лишения водительских прав. После этого ему будет дан еще год испытательного срока с ограничением в правах вождения иных транспортных средств, таких, как снегоочистители и тягачи. Очень возможно, что к зиме или осени 2001 года Брайан Смит вполне законно снова окажется за рулем.

    Глава 5

    Дэвид Браун сложил мне ногу за пять марафонских хирургических операций, после которых я был тощим, слабым и до конца вымотанным. И еще они дали мне шанс снова научиться ходить. К моей ноге прицепили здоровенный аппарат из стали и углеродных волокон, называемый внешним фиксатором. Через фиксатор прямо мне в кости выше и ниже колена пропустили восемь толстых стальных палок, называемых штифтами Шанца. Из самого колена торчали пять спиц поменьше - эти были похожи на нарисованное ребенком солнышко. Само колено тоже зафиксировали. Три раза в день сестры отвинчивали штифты поменьше и большие штифты Шанца и промывали отверстия перекисью водорода. Мне никогда не опускали ногу в керосин и не поджигали, но если это случится, уверен - это будет полностью похоже на уход за штифтами.
    В больницу я попал девятнадцатого июня. Где-то около двадцать пятого я впервые встал, сделал три шатающихся шага к унитазу, сел, собрав на коленях больничную рубаху, и попытался не плакать, но не вышло. Обычно говоришь себе, что тебе повезло, невероятно повезло, и это помогает, потому что это правда. Иногда это не помогает, вот и все. Тогда плачешь.
    Где-то через день или два после первых шагов я начал лечебную физкультуру. В первом сеансе мне удалось сделать десять шагов по коридору, ковыляя с помощью ходунка. Вместе со мной училась ходить другая пациентка, божий одуванчик восьмидесяти лет по имени Элис, поправлявшаяся после инсульта. Мы при встречах приветствовали друг друга, если хватало на это дыхания. На третий день я ей сказал, что у нее видна комбинация.
    - А у тебя штаны расстегнуты, - огрызнулась она и поковыляла дальше.
    К Четвертому июля я уже мог достаточно долго просидеть в кресле-каталке, чтобы подъехать к загрузочной площадке за больницей и посмотреть фейерверк. Ночь была жаркая, на улицах люди пили пиво и колу, закусывали, глазея в небо. Рядом со мной стояла Табби, держа меня за руку, а небо загоралось красным и зеленым, синим и желтым. Табби сняла квартиру в кондоминиуме напротив больницы и каждое утро приносила мне вареные яйца и чай. Кажется, это питание пошло мне впрок. В 1997 году по возвращении из мотоциклетной поездки по Австралийской пустыне я весил двести шестнадцать фунтов. В день, когда меня выписали из Медицинского центра штата Мэн, я весил сто шестьдесят пять.
    Девятого июля я вернулся в Бангор, пробыв в больнице три недели, и начал заниматься по программе реабилитации, которая включает ежедневные растяжки, сгибания и прогулки с костылем. При этом я старался не терять бодрости и не падать духом; Четвертого августа я вернулся в больницу для очередной операции:
    - Ну вот, Стивен, - сказал анестезиолог, вставляя мне иглу в вену, - сейчас будет как после пары коктейлей. " Я открыл было рот сказать ему, что это будет интересно, поскольку я уже одиннадцать лет не пил коктейлей, но тут же отключился. Когда я пришел в себя, штифтов Шанца у меня в ноге не было. Снова можно было согнуть колено. Доктор Браун объявил, что мое выздоровление “в процессе”, и послал меня домой продолжать реабилитацию и лечебную физкультуру (тот, кто ее проходил, знает, что это эвфемизм для садомазохизма). И в процессе всего этого произошло еще одно событие. Двадцать четвертого июля, через пять недель после наезда Брайана Смита, я снова начал писать.

    Глава 6

    Фактически я начал книгу “Как писать книги” в ноябре - декабре 1997 года, и хотя первый черновой вариант занимает у меня обычно месяца три, на этот раз через полтора года он был готов только наполовину. Вышло так потому, что в феврале - марте 1998 года я отложил книгу в сторону, не зная, надо ли ее вообще продолжать. Писать вымысел - это почти всегда приятно, но каждое слово не беллетристики - это пытка. “Как писать книги” была первой книгой после “Противостояния”, которую я отложил в ящик стола.
    В июне девяносто девятого я решил потратить лето, но закончить эту чертову книгу - и пусть Сьюзен Молдоу и Нэн Грэхем в “Скрибнере” решают, хорошая она или плохая. Я перечитал рукопись, готовясь к худшему, и оказалось, что мне, в общем, нравится то, что уже есть. И путь к окончанию тоже виделся ясно. Я уже закончил мемуары (“C.V.”), где пытался показать некоторые события и ситуации, которые сделали из меня писателя того вида, которым я оказался, и описал некоторую технику - ту, что по крайней мере мне казалась важной. Оставалось сделать только ключевой раздел - “Как писать книги”, где я собирался попытаться ответить на вопросы, которые я слышал на встречах, плюс те, которые мне хотелось бы услышать.., на вопросы о языке.
    Вечером семнадцатого июня, в блаженном неведении, что мне осталось меньше двух суток до милой встречи с Брайаном Смитом (не говоря уже о ротвейлерше Пуле), я сел у обеденного стола и составил список всех вопросов, на которые я хотел бы ответить, всех тем, которые хотел бы затронуть. Восемнадцатого я написал четыре страницы раздела “Как писать книги”. На этом месте работа и остановилась до конца июля, когда я решил вернуться к работе, или хотя бы попытаться это сделать.
    Возвращаться к работе мне не хотелось. Я страдал от боли, не мог согнуть правое колено и передвигался только с ходунком. Я не мог себе представить долгого сидения за рабочим столом, даже в кресле на колесах. Из-за страшного удара в бедро сидение после сорока минут или около того становилось пыткой, а после часа с четвертью пытка становилась нестерпимой. Если добавить к этому книгу, которая страшила еще больше обычного, - как тут писать о диалоге, о персонажах и поисках агента, когда важнее всего в мире очередная доза обезболивающего?
    И в то же время я чувствовал, что достиг одной из тех развилок, где выбора нет. И я уже бывал в невыносимых положениях, и тогда мне писание помогало выбраться - или помогало забыться хоть ненадолго. Может быть, оно опять поможет. Смешно было даже так думать, учитывая силу боли и физическую беспомощность, но звучал у меня в мозгу голос, терпеливый и неумолимый, говорящий мне, что, выражаясь словами Братьев Чамберс, Сегодня Настало Время. Этого голоса можно было ослушаться, но очень трудно было ему не поверить.
    В конце концов решающий голос подала Табби, как часто бывало в критические моменты моей жизни. Хочется думать, что и я для нее это время от времени делал, поскольку мне кажется, что одна из тех вещей, для которых существует брак, - решающий голос в патовых ситуациях, когда не знаешь, что делать дальше.
    Обычно жена говорит мне, что я слишком много работаю, что пора притормозить, отложить этот чертов компьютер, пусть отдохнет. Когда я ей сказал в то июльское утро, что хотел бы вернуться к работе, я ожидал нотации. Вместо этого она спросила, где бы я хотел расположиться. Я ответил, что не знаю, еще даже не думал про это.
    Но об этом подумала она.
    - Можно поставить тебе стол в заднем холле, за кладовой. Там полно розеток - сможешь включить свой Мак, маленький принтер и вентилятор.
    Вентилятор был необходим - лето выдалось страшно жарким, и когда я вернулся к работе, температура на улице была тридцать пять. В заднем холле было немногим меньше.
    Табби затратила на организацию пару часов, и в тот же день в четыре часа выкатила меня из кухни по недавно сделанному пандусу для коляски в задний холл. Там она устроила мне уютное гнездышко: лаптоп и принтер рядышком, настольная лампа, рукопись (с аккуратно нанесенными мною месяц назад пометками), ручки, справочники. На углу стола стояла фотография нашего младшего сына, снятая Табби этим летом.
    - Ну как? - спросила она.
    - Прекрасно, - ответил я и обнял ее. Действительно место было прекрасным. И Табби тоже.
    Бывшая Табита Спрюс из Олдтауна, штат Мэн, знает, когда я слишком много работаю, но еще она знает, что иногда только работа меня спасает. Она усадила меня за стол, поцеловала в щеку и вышла, предоставив проверять, осталось ли мне еще что сказать. Выяснилось, что да, немного, но без ее интуитивного понимания, что настало время, я не уверен, что кто-нибудь из нас это нашел.
    Первый сеанс писания продолжался час сорок минут - куда дольше, чем я мог просидеть прямо с тех пор, как на меня наехал фургон Смита. К концу работы я был покрыт потом и выдохся так, что едва мог сидеть в кресле. Боль в бедре была почти апокалиптической. А первые пятьсот слов дались с таким трудом, будто я никогда в жизни ничего не писал. Все мои старые приемы меня будто бросили. Я переходил от слова к слову, как глубокий старик переходит поток по скользким камням. В этот первый день не было вдохновения, только упрямая решимость и надежда, что, если не бросать, дальше пойдет лучше, Табби принесла мне баночку пепси - холодной, сладкой и приятной, я стал пить, поглядел вокруг и не мог не засмеяться, несмотря на боль. “Кэрри” и “Жребий” я написал в постирочной взятого напрокат трейлера. Задний холл нашего дома в Бангоре был настолько на нее похож, что я почувствовал, будто завершил полный круг.
    В этот день не было чудесных прорывов, если не считать ординарного чуда, которое приходит с каждой попыткой что-то создать. Я только знаю, что слова после некоторого времени стали приходить быстрее, потом еще чуть быстрее. Бедро болело, спина болела, нога тоже, но эта боль как-то отодвинулась дальше. Я начал подниматься над ней. Не было ощущения восторга, ничего в голове не звенело - в этот день, - но было ощущение выполненной работы, которое почти что не хуже. Я снова шел вперед, и этого достаточно. Самый страшный момент - это как раз перед началом.
    После этого может быть только лучше.

    Глава 7

    И для меня все действительно становилось лучше. Мне сделали еще две операции на ноге, случилась серьезная инфекция, и я продолжаю глотать около сотни таблеток в день, но внешний фиксатор уже сняли, и я продолжаю писать. Бывают дни, когда это мрачная и противная работа. В другие дни - их все больше и больше, чем лучше заживает нога и мозг привыкает к прежнему образу жизни - бывает наплыв счастья, чувства, которое испытываешь, когда находишь нужные слова и кладешь их на бумагу. Это как взлет в самолете: ты на земле, на земле.., и вдруг ты вверху, летишь на волшебной подушке ветра и ты король всего, что видишь. Я счастлив, потому что это работа, для которой я сделан. У меня все еще немного сил - я делаю за день меньше половины того, что мог раньше, но этого достаточно, чтобы я смог закончить эту книгу, и за это я благодарен. Писательство не спасло мою жизнь - это сделали искусство доктора Дэвида Брауна и любовная забота моей жены, - но оно делает то, что делало и раньше: оно делает мою жизнь ярче и приятнее.
    Писательство - это не зарабатывание денег, не добыча славы, женщин или друзей. Это в конечном счете обогащение жизни тех, кто читает твою работу, и обогащение собственной жизни тоже. Оно чтобы подняться вверх, достать, достичь. Стать счастливым, вот что. Стать счастливым.
    Часть этой книги - может быть, слишком большая - о том, как я научился это делать. Многое из этого - о том, как вы сможете делать это лучше. Все остальное - и, наверное, лучшее - разрешительный талон: ты можешь, ты должен, а если у тебя хватит храбрости начать - ты будешь. Писательство - это волшебство, как вода жизни, как любой творческий акт. Вода бесплатна, так что пей.
    Пей и наполняйся.

    И ЕЩЕ: ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    ОТКРЫТАЯ ДВЕРЬ, ЗАКРЫТАЯ ДВЕРЬ

    Выше, упоминая о своей краткой карьере спортивного репортера в лисбонской «Уикли энтерпрайз», я привел пример процесса редактирования в действии. Этот пример по необходимости был краток и относился не к беллетристике. Ниже - отрывок из беллетристического произведения. Он очень сырой, такой, который я позволяю себе делать за закрытой дверью, - рассказ не одет и стоит посреди комнаты в шортах и в носках. Я предлагаю внимательно на него посмотреть перед тем, как перейти к отредактированной версии.

    СЛУЧАЙ В ОТЕЛЕ

    Майк Энслин еще не вышел из вращающейся двери, как заметил Остермайера, менеджера отеля “Дельфин”, сидевшего на стуле в вестибюле. У Майка упало сердце. “Может, все-таки надо было привести с собой этого чертова адвоката”, - подумал он. Ладно, теперь поздно. И даже если Остермайер решит поставить еще пару блокпостов между Майком и номером 1408, это будет не так уж плохо; это просто обогатит рассказ, когда он его в конце концов напишет.
    Остермайер его увидел, встал и пошел через комнату, протягивая пухлую руку навстречу выходящему из вращающейся двери Майку. "Дельфин” располагался на Шестьдесят первой улице за углом от Пятой авеню, небольшой, "но приятный отель. Когда Майк протянул руку навстречу Остермайеру, перебросив для этого саквояж из правой в левую, мимо него прошли мужчина и женщина в вечернем платье. Женщина была блондинкой, одетой, конечно, в черное, и легкий цветочный запах ее духов казался резюме сущности Нью-Йорка. Где-то в баре приглушенно звучала “Ночь и день”, подчеркивая это резюме.
    - Добрый вечер, мистер Энслин.
    - Здравствуйте, мистер Остермайер. Есть трудности?
    Остермайер был встревожен. Он быстро оглядел маленький опрятный вестибюль, будто ища помощи. У стойки консьержа какой-то человек спорил со своей женой о театральных билетах, а сам консьерж глядел на них с легкой терпеливой улыбкой. Возле стола регистратора человек с помятым видом, который бывает только от долгого сидения в бизнес-классе, обсуждал свою бронь с женщиной в отличном черном костюме, который мог бы служить и вечерней одеждой. Обычная обстановка отеля “Дельфин”. Помощь есть для всех, кроме бедного мистера Остермайера, попавшего в когти писателя.
    - Мистер Остермайер? - повторил Майк, слегка сочувствуя коротышке.
    - Нет, - ответил наконец Остермайер. - Трудностей нет. Но, мистер Энслин.., мы могли бы с вами минутку поговорить в моем офисе?
    "Ага, - подумал Майк. - Он хочет попробовать еще раз”.
    В других обстоятельствах он мог бы быть нетерпеливым. Сейчас он таким не был. Это могло бы быть полезным для куска о номере 1408, предложить должный зловещий тон, которого жаждут читатели его книг, - это будет Последнее Предупреждение, но это еще не все. До сих пор Майк Энслин не был уверен, несмотря на все предчувствия и подсознания, теперь - он был уверен. Остермайер не играл роль. Остермайер действительно боялся номера 1408 и того, что может там случиться с Майком сегодня ночью.
    - Разумеется, мистер Остермайер. Саквояж мне оставить у Портье или взять с собой?
    - Конечно, возьмем с собой! - Остермайер, как хороший хозяин, потянулся за саквояжем. Да, у него еще есть надежда убедить Майка не ночевать в этом номере. Иначе бы он направил Майка к портье.., или отвел бы его сам. - Позвольте мне...
    - Ничего, не беспокойтесь, - ответил Майк. - Там только смена одежды и зубная щетка.
    - Вы уверены?
    - Да, - сказал Майк, выдержав его взгляд. - Боюсь, что да.
    Минуту Майку казалось, что Остермайер готов сдаться. Он вздохнул - маленький кругленький человечек в темной визитке с аккуратно завязанным галстуком, - потом снова расправил плечи.
    - Отлично, мистер Энслин. Пойдемте со мной.

    ***

    В вестибюле менеджер отеля казался робким, приниженным, чуть ли не побитым. В офисе с дубовыми панелями, с картинами на стенах, изображающими отель (“Дельфин” открылся в октябре 1910 года - напечатать рассказ можно было и не читая обзоров в журналах, но Майк изучил этот вопрос), Остермайер снова набрал уверенности в себе. На полу лежал персидский ковер. Мягким желтым светом светили два торшера. На столе, рядом с сигарным ящиком, стояла зеленая настольная лампа, бросающая тень в форме геральдического ромба. И рядом с тем же сигарным ящиком лежали три последние книги Майка Энслина. В бумажной обложке, конечно, - в твердом переплете они не выходили. Но Майк делал успешную карьеру. “Хозяин отеля тоже предпринял кое-какие изыскания”, - подумал он.
    Майк сел в одно из стоящих перед столом кресел. Он думал, что Остермайер сядет за стол, набирая таким образом авторитет, но Остермайер его удивил. Он сел в соседнее кресло - как понял Майк, с той стороны, куда полагалось садиться служащим, положил ногу на ногу и нагнулся к сигарному ящику поверх собственного животика.
    - Сигару, мистер Энслин? Не кубинская, но вполне хорошая.
    - Спасибо, не курю.
    Взгляд Остермайера скользнул к сигарете за правым ухом у Майка - небрежно заткнутой, как мог бы заткнуть ее развязный нью-йоркский репортер старых времен, под широкополую шляпу с табличкой ПРЕССА на ленте. Майк давно привык к этой сигарете и сначала даже не сообразил, на что это смотрит Остермайер. Потом понял, рассмеялся, вынул сигарету из-за уха, посмотрел на нее, потом на Остермайера.
    - Уже девять лет не сделал ни одной затяжки, - пояснил он. - У меня был старший брат, он умер от рака легкого. Я вскоре после этого бросил. А сигарета за ухом... - Он пожал плечами. - Наполовину показное, наполовину предрассудок. Вроде как люди у себя на столе кладут сигарету под стекло с надписью В ЭКСТРЕННОМ СЛУЧАЕ РАЗБИТЬ СТЕКЛО. Иногда я говорю, что закурю в случае ядерной войны Кстати, в номере 1408 курят, мистер Остермайер? Вопрос на случай ядерной войны.
    - Да, это номер для курящих.
    - Отлично! - с энтузиазмом произнес Майк. - Одной заботой меньше на ночной вахте.
    Мистер Остермайер снова вздохнул - ему это все не казалось забавным, - но в этом вздохе уже не было той неутешности, как когда он вздохнул в вестибюле. Да, но это в комнате, сообразил Майк. В комнате Остермайера. Даже сегодня днем, когда Майк пришел в обществе Робертсона, адвоката, смятение Остермайера спало, когда они вошли в кабинет. Тогда Майк решил, будто дело наполовину в том, что на них уже не устремлены взгляды проходящей публики, а наполовину в том, что Остермайер сдался. Теперь он понимал лучше. Дело в комнате. А почему бы и нет? Комната с хорошими картинами на стенах, отличным ковром на полу и ящиком хороших сигар - хотя и не кубинских. С октября 1910 года не один менеджер переделал здесь кучу дел; в своем роде эта комната была не меньше Нью-Йорком, чем прошедшая блондинка в черном с открытыми плечами платье, с запахом духов и неясным обещанием изящного секса ранним утром - нью-йоркского секса. Сам Майк был родом из Омахи, хотя уже много лет там не был.
    - Вы по-прежнему думаете, что мне не отговорить вас от вашей идеи? - спросил Остермайер.
    - Я не думаю, я знаю, - ответил Майк, снова закладывая сигарету за ухо.

    ***

    Следующий текст - это отредактированный вариант того же начального отрывка - рассказ, уже одетый, причесанный, может, даже чуть сбрызнутый одеколоном. Внеся в свои текст эти изменения, я уже готов открыть дверь и встретиться с миром лицом к лицу.
    Смысл большей части изменений самоочевиден; если перелистать обе версии вперед-назад, я уверен, он вам будет ясен, и еще я надеюсь, что вы поймете, насколько сырым оказывается первый черновик даже так называемого профессионального писателя, если к нему присмотреться.
    Почти все изменения - это вычеркивания, чтобы рассказ шел быстрее. Я вычеркиваю, держа в уме правило Странка “Лишние слова опустить” и формулу, о которой говорил выше: “Второй вариант = первый вариант - 10%”.
    Несколько изменений я пронумеровал, чтобы дать краткое объяснение.

    ***

    1. Очевидно. “Случаи в отеле” не сравнится с таким заглавием, как “Бульдозер-киллер!” или “Норма Джин, королева термитов”. Я сунул его в первый вариант, зная, что потом появится лучшее. (Если лучшее заглавие не придумывается, обычно его предлагает редактор, и результат, как правило, ужасен.) Заглавие “1408” мне нравится, потому что это рассказ “про тринадцатый этаж”, и все числа прибавляются к тринадцати.
    2. Остермайер - фамилия длинная и скачущая. Заменив ее на Олин глобальной заменой, я одним махом укоротил рассказ на пятнадцать строк. И еще: заканчивая “1408”, я сообразил, что он может войти в аудиокнигу, а начитывать его собирался я сам. Сидеть и целый день повторять “Осюрмайер, Остермайер, Остермайер” мне не хотелось, и потому я эту фамилию заменил.
    3. Здесь я слишком много думаю за читателя. Поскольку читатель вполне способен думать сам за себя, я сократил эти пояснения с пяти строк до двух.
    4. Слишком много сценических ремарок, слишком подробно жуется очевидное, слишком неуклюжее включение предыстории. Вычеркиваю.
    5. Ага, счастливая гавайка. В первом варианте она тоже есть, но только на тридцатой странице. Для важного реквизита слишком поздно, так что переставим ее сюда. Старое театральное правило: “Если в первом акте на сцене висит ружье, в третьем акте оно должно выстрелить”. Верно и обратное: если счастливая гавайка главного героя играет роль в конце рассказа, ее нужно представить раньше. А иначе она выглядит как deus ex machina (и не только выглядит, но и является).
    6. В первом варианте написано: “Майк сел в одно из стоящих перед столом кресел”. А куда ему еще было сесть - на пол, что ли? Я так не думаю, и потому - выбросить. И кубинские сигары тоже ни к селу ни к городу. Это не только банальность, это то, что говорят плохие парни в плохих фильмах: “Возьмите сигару, кубинская!” Ко всем чертям!
    7. Идеи и основная информация в первом и втором варианте одни и те же, но во втором варианте срезается все лишнее до самых костей сути. А видите это мерзкое наречие “вскоре”? Как я его раздавил? Безжалостно!
    8. А вот это я не вычеркнул.., и даже не наречие, а самый настоящий свифтик: “Отлично!” - с энтузиазмом произнес Майк. Но я решил в этом случае не вычеркивать - здесь то самое исключение, которое подтверждает правило. “С энтузиазмом” оставлено в живых, поскольку я хочу дать читателю понять, что Майк слегка издевается над беднягой Олином. Слегка, но издевается.
    9. А этот текст не только жует очевидное, но еще и повторяется. В корзину. Однако соображение о том, что в своем личном помещении человеку комфортнее, служит для объяснения характера Олина, и потому я его добавил.

    ***


    avatar
    Мерлин
    Admin (Профессор Мерлин)
    Admin (Профессор Мерлин)

    НАГРАДЫ :

    Мужчина Сообщения : 914
    Дата регистрации : 2010-03-09
    Возраст : 23
    Откуда : Россия

    Re: Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле. ЧТО ТАКОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО

    Сообщение  Мерлин в Ср Фев 16, 2011 5:30 pm

    И ЕЩЕ: ЧАСТЬ ВТОРАЯ

    СПИСОК КНИГ

    Когда я рассказываю о работе писателя, то обычно предлагаю своей аудитории сокращенную версию разделов “Как писать книги”, составляющих ее вторую половину. Разумеется, сюда включается Главное Правило: “Много писать и много читать”. Среди задаваемых после этого вопросов неизменно звучит такой: “А что читаете вы?"
    На этот вопрос я никогда не мог дать удовлетворительного ответа, поскольку у меня от него происходит что-то вроде перегрузки электроники мозгов. Простой ответ - “Все, до чего руки доходят” - верен, но не слишком полезен. Прилагаемый список дает на этот вопрос более конкретный ответ. В нем собраны лучшие книги, прочитанные мной за последние три-четыре года, когда я написал “Девочка, которая любила Тома Гордона”, “Сердца в Атлантиде”, “Как писать книги” и пока что неопубликованный роман “Из “бьюика-8”. Я подозреваю, что каждая книга из этого списка так или иначе повлияла на то, что я писал.
    Читая список, не забывайте, что я не Опра и это у меня не клуб книголюбов. Это книги, которые мне помогли, вот и все. Но читать их не вредно, и многие из них могут показать вам какие-то новые пути в вашей работе. И даже если нет, читать их скорее всего будет не скучно. Мне не было.

    Абрахаме Питер, “Огни погасли”
    Абрахаме Питер, “Падение давления”
    Абрахаме Питер, “Революция № 9”
    Абрахаме Питер, “Совершенное преступление”
    Бакли Кристофер, “Здесь курят”
    Баркер Пэт, “Глаз в двери”
    Баркер Пэт, “Дорога призраков”
    Баркер Пэт, “Регенерация”
    Блонтер Питер, “Нарушитель”
    Бойл Т. Корагессан, “Лепешечный занавес”
    Боуэлс Пол, “Навес неба”
    Бош Ричард, "В ночной сезон"
    Брайсон Билл, “Прогулка в лесу”
    Бэйкис Кирстен, “Жизнь собак-чудовищ”
    Во Ивлин, “Возвращение в Брайдсхед”
    Воннегут Курт, “Фокус-покус”
    Гарланд Алекс, “Пляж”
    Харрис Томас, “Ганнибал”
    Герритсен Тесе, “Сила тяжести”
    Голдинг Уильям, “Повелитель мух”
    Грей Мьюриел, “Печь”
    Грин Грэм, “Наш человек в Гаване”
    Грин Грэм, “Наемный убийца”
    Де Лилло Дон, “Подполье”
    Демилль Нельсон, “Золотой берег”
    Демилль Нельсон, “Собор”
    Джадд Алан, “Собственноручная работа дьявола”
    Джойс Грэм, “Фея-крестная”
    Джордж Элизабет, “Заблуждения его разума”
    Диккенс Чарльз, “Оливер Твист”
    Добинс Стивен, “Обычная резня”
    Добинс Стивен, “Церковь мертвых девушек”
    Доил Родди, “Женщина, которая входила в двери”
    Игнациус Дэвид, “Пылающее оскорбление”
    Ирвинг Джон, “Вдова на год”
    Кан Роджер, “Достаточно хорошо для мечты”
    Карвер Раймонд, “Откуда я звоню”
    Карр Мэри, “Клуб лжецов”
    Квиндлен Анна, “Одна правдивая вещь”
    Кетчем Джек, “Право на жизнь”
    Кинг Табита, “Выживший”
    Кинг Табита, “Небо в воде” (неопубликованное)
    Кингсолвер Барбара, “Библия ядовитого дерева”
    Кеннеди Майкл, “Поэт”
    Конрад Джозеф, “Сердце тьмы”
    Константайн К.К., “Семейные ценности”
    Кракауэр Джон, “В разреженный воздух”
    Лейковиц Бернард, “Наши ребята”
    Ли Харпер, “Убить пересмешника”
    Литл Бентли, “Незаметные”
    Макдевит Джек, “Звездный портал”
    Мак-Дермот Элис, “Очаровашка Билли”
    Мак-Карти Кормак, “Города равнины”
    Мак-Карта Кормак, “Перекресток”
    Мак-Карти Ларри и Диана Оссанна, “Зик и Нед”
    Мак-Карти Ларри, “Проход мертвеца”
    Мак-Курт Фрэнк, “Пепел Анджелы”
    Маклин Норман, “Там протекает река” и другие рассказы”
    Макюэн Иэн, “Стойкая любовь”
    Макюэн Иэн, “Цементный сад”
    Миллер Уолтер М., “Гимн Лейбовицу”
    Моэм У. Соммерсет, “Луна и грош”
    О'Брайен Тим, “В лесном озере”
    Ондатжи Майкл, “Английский пациент”
    О'Нэн Стюарт, “Королева скорости”
    Оутс Джойс Кэрол, “Зомби”
    Паттерсон Ричард Норт, “Нет безопасного места”
    Прайс Ричард, “Страна свободы”
    Праулкс Энни, “Близкая дистанция: Вайомингские рассказы”
    Праулкс Энни, “Новости доставки”
    Роулинг Дж. К., “Гарри Поттер и философский камень”
    Роулинг Дж. К., “Гарри Поттер и комната тайн”
    Роулинг Дж. К., “Гарри Поттер и пленник Азакабана”
    Ренделл Рут, “Взгляд для больного глаза”
    Робинсон Фрэнк, “Ожидание”
    Руссо Ричард, “Мохаук”
    Сет Викрэм, “Подходящий парень”
    Слоткин Ричард, “Кратер”
    Смит Динития, “Иллюзионист”
    Спенсер Скотт, “Люди в черном”
    Стеньер Уоллес, “Джо Хилл”
    Тайлер Энн, “Планета заплат”
    Тарт Донна, “Тайная история”
    Уэстлейк Дональд, “Секира”
    Фолкнер Уильям, “Когда она умирала”
    Халберстем Дэвид, “Пятидесятые”
    Хантер Стивен, “Грязные белые ребята”
    Харуф Кент, “Простая мелодия”
    Хог Питер, “Чувство снега Симиллы”
    Хорлтон Виндзор, “Широта ноль”
    Хэмил Пит, “Почему важен Синатра”
    Чейбон Майкл, “Вервольфы в юности”
    Шварц Джон Бернхем, “Дорога в резервации”
    Шоу Ирвин, “Молодые львы”
    Эйджи Джеймс, “Смерть в семье”
    Элкин Стэнли, “Шоу Дика Гибсона”

    Спонсируемый контент

    Re: Стивен Кинг. Как писать книги. Мемуары о ремесле. ЧТО ТАКОЕ ПИСАТЕЛЬСТВО

    Сообщение  Спонсируемый контент


      Текущее время Вс Апр 30, 2017 12:43 pm